— Карты? — Амалия скептически приподняла бровь.
— Карты, женщины и непреодолимая тяга к роскоши, — честно признался граф, прижав руку к сердцу. Его изумрудные глаза смотрели на кузину с мольбой провинившегося, но чертовски обаятельного мальчишки. — В Париже кредиторы грозились спустить меня с лестницы. В Петербурге меня ждут неоплаченные счета от портных. Спаси честь семьи, кузина! Одолжи мне десять тысяч рублей. Клянусь, я верну всё до копейки, как только выиграю у Орлова его арабского скакуна!
Амалия, которая месяц назад тряслась от страха перед бедностью, теперь лишь снисходительно вздохнула.
— Ты неисправим, Николя. Я дам тебе денег. Но при одном условии — ты останешься гостить у нас хотя бы на неделю. Нам с Аннет отчаянно скучно.
— Скучать в моем обществе вам не придется, клянусь шпагой! — просиял граф.
И он сдержал слово.
С появлением Николая Строганова усадьба Голицыных словно ожила. Этот блестящий аристократ привез с собой ветер дальних странствий, легкость и ту самую искрящуюся светскую беседу, по которой я незаметно для себя соскучилась. Он не был похож на тяжелого, подавляющего Потёмкина. Он не был похож на опасного, сотканного из льда и пламени Александра Куракина. Николай был подобен шампанскому — легкий, пьянящий и бьющий в голову.
Вечерами, когда мы собирались в гостиной у камина, он превращался в непревзойденного рассказчика. Я, объездившая в прошлой жизни полмира, слушала его с замиранием сердца, ведь он описывал ту Европу, которую я могла видеть лишь на старинных гравюрах.
Его рассказы напоминали театральные зарисовки:
О Версале: Он с иронией описывал роскошь французского двора, невероятные, громоздкие прически Марии Антуанетты, в которых прятались механические птички, и атмосферу бесконечного праздника, за которым уже чувствовалось дыхание надвигающейся бури.
О Берлине: Николай со смехом рассказывал о суровых прусских порядках короля Фридриха. «Представьте себе, княжна Анна, город, где солдаты маршируют с точностью часового механизма, а философы спорят до хрипоты в прокуренных трактирах. Там нет нашей русской широты души, но есть пугающий, стальной порядок» .
Об Италии: Когда он говорил о Венеции, его голос становился бархатным. Он описывал карнавалы, черные лакированные гондолы, скользящие по каналам в тумане, и обжигающее солнце Тосканы.
В один из таких вечеров Амалия, утомленная долгим днем, рано ушла к себе. Мы с Николаем остались вдвоем у камина.
В комнате царил мягкий полумрак. Граф сидел напротив меня, свет пламени отражался в его невероятных, изумрудных глазах. Он смотрел на меня не отрываясь, и в его взгляде больше не было светской насмешки.