Внутри усадьба ослепляла золотом, хрусталем и лепниной. Амалия порхала по залам, как истинная хозяйка, отдавая приказы направо и налево. Слуги кланялись ей в пояс, ловя каждое слово молодой вдовы с подобострастным благоговением.
Вечером, когда мы остались вдвоем в ее роскошном будуаре, распивая коллекционное шампанское из хрустальных бокалов, Амалия, скинув туфельки, забралась с ногами на софу.
— Знаешь, Аннет, — она задумчиво покрутила бокал, глядя на игру пузырьков. Ее глаза хитро блеснули. — Когда он упал и захрипел… я ведь даже не сразу позвала на помощь. Я стояла и смотрела, как он синеет. И в тот момент я поняла: Бог есть. И он явно на моей стороне.
Она весело рассмеялась — сытым, довольным смехом женщины, которая получила от этой жизни всё.
Я смотрела на нее, попивая шампанское, и понимала: дворцовая клетка навсегда изменила нас обеих. Амалия научилась быть циничной хозяйкой своего богатства. А я… я научилась ждать и плести интриги. И моя главная игра по возвращении в Петербург была еще впереди.
Глава 24. Изумрудный взгляд и парижские тайны
Весна в подмосковных Кузьминках вступала в свои права с поистине русской безудержностью. Снег таял стремительно, превращая роскошный французский парк Голицыных в сеть бурлящих ручьев, а подъездные аллеи — в непролазное грязевое месиво. Мы с Амалией проводили дни в лености и неге, примеряя наряды, читая романы и наслаждаясь абсолютной, звенящей свободой, которую даровало ей вдовство. Я почти физически чувствовала, как восстанавливаются мои растрепанные нервы.
Идиллию нарушил грохот тяжелой дорожной кареты, раздавшийся однажды утром.
Мы сидели в малой гостиной за утренним шоколадом, когда двери распахнулись, и мажордом, с трудом скрывая изумление, доложил: — Граф Николай Строганов-с! Только что из Парижа изволили прибыть!
Амалия радостно взвизгнула, едва не опрокинув чашку с шоколадом. — Николя! Мой любимый кузен!
В гостиную стремительным шагом вошел мужчина. И первое, что бросилось мне в глаза, — это вопиющий, невероятный контраст между окружающей нас весенней распутицей и его безупречным видом. На нем был дорожный, но дьявольски элегантный сюртук из темно-синего английского сукна. Белоснежное кружево жабо не помялось, а волосы, не тронутые пудрой, были перехвачены щегольской бархатной лентой. От него веяло ароматом дорогого французского парфюма с нотками сандала и бергамота, который мгновенно вытеснил из комнаты запах горячего шоколада.
Но самым поразительным в его лице были глаза. Яркие, пронзительно-зеленые, как два идеально ограненных изумруда. В них плясали смешинки, ум и та самая непревзойденная светская наглость, которая либо безмерно раздражает, либо мгновенно покоряет.