В ее последней фразе прозвучал металл. Я почтительно склонилась, прекрасно понимая намек: моя роль шпионки Потёмкина и фаворитки Императрицы никуда не делась. Я лишь получила короткий отпуск.
Путешествие из Петербурга в подмосковные владения Голицыных оказалось сущим адом.
Моя московская память услужливо подкидывала картинки комфортабельных «Сапсанов» и мягких кресел самолета, пока мое тело восемнадцатого века отбивало все бока в роскошной, но абсолютно не приспособленной для русской весны карете.
Стоял конец апреля. Знаменитая русская распутица вступила в свои права. Дороги превратились в непролазное, чавкающее месиво из грязи, талого снега и прошлогодней хвои. Наша тяжелая карета то и дело вязла по самые оси. Извозчики ругались на чем свет стоит, хлестали выбивающихся из сил лошадей, а мне и моим горничным порой приходилось сидеть, вцепившись в кожаные ремни, пока карета кренилась под угрожающим углом.
Пейзажи за окном навевали тоску: покосившиеся крестьянские избы, черные, голые поля, хмурое небо. Я куталась в теплую шаль, согревая ледяные пальцы о горячий кирпич, который Прасковья заботливо меняла на постоялых дворах, и думала об Александре.
Где он сейчас? В таких же снегах, в такой же грязи? Как он переносит ссылку? От мыслей о Ледяном графе сердце привычно сжималось от тоски.
Но на пятый день пути этот кошмар закончился. Мы въехали в кованые ворота имения Голицыных.
Масштаб поражал воображение. Это была не просто усадьба — это был настоящий дворец в итальянском стиле, окруженный огромным парком с каскадными прудами, которые только-только начали освобождаться ото льда. Белоснежные колонны, мраморные статуи, бесконечные аллеи и сотни, сотни вышколенных слуг в изумрудных ливреях.
Едва карета остановилась у парадного крыльца, как двери распахнулись.
— Аннет! — раздался радостный визг.
По мраморным ступеням ко мне сбежала Амалия.
Я замерла, не веря своим глазам. От той изможденной, бледной тени, которая рыдала на моем ковре, умоляя о подушке для имитации беременности, не осталось и следа.
Передо мной стояла роскошная, цветущая женщина. Она заметно поправилась — щеки налились здоровым, сочным румянцем, фигура приобрела соблазнительные, мягкие формы, которые едва сдерживал корсет. Траур она соблюдала весьма условно: на ней было невероятно элегантное платье из темно-лилового бархата с изящной черной кружевной отделкой, которое кричало о богатстве громче, чем любые бриллианты.
Она бросилась мне на шею, обдав ароматом дорогих французских духов, и расцеловала в обе щеки.
— Ты приехала! Наконец-то! Я уже велела затопить лучшие гостевые покои и приготовить трюфели! — щебетала Амалия, увлекая меня за собой в дом. — Ты так побледнела с дороги, бедная моя! Ничего, здесь мы тебя откормим! У меня теперь лучший повар, я выписала его прямо из Парижа!