— Беременна?! — она отшатнулась от меня, прижимая руки к груди. — От кого когото??!!
— Давай придумаем! — меня уже несло, адреналин подстегивал фантазию. — Скажем, что это был какой-нибудь молодой гвардеец! Заезжий дипломат! Или тот же поручик Залесский, с которым у Ушаковой не вышло! Кто угодно, чье имя мы сможем вплести в эту ложь!
— Это глупо! — вскричала Амалия, и в ее голосе внезапно прорезались здравые нотки. Девушка восемнадцатого века оказалась куда прагматичнее меня, привыкшей к телевизионным драмам. — Аннет, ты в своем уме?! Государыня не поверит мне на слово! Она потребует доказательств! В тот же час в мои покои пришлют Карла Богдановича и самых строгих повитух двора! Меня осмотрят, и ложь вскроется немедленно! Меня бросят в казематы за обман Ее Величества!
Я закусила губу. В моем мире можно было подделать справку из клиники или купить тест с двумя полосками. Здесь нужны были физические доказательства.
— Привяжи подушку к животу, — брякнула я первое, что пришло в голову, отчаянно пытаясь спасти рассыпающийся план. — Маленькую для начала. Твои платья с широкими фижмами и складками скроют объем, а мы скажем, что срок еще небольшой…
Амалия посмотрела на меня долгим, убитым взглядом. Иллюзия надежды, вспыхнувшая было в ее глазах, окончательно погасла, оставив лишь беспросветный мрак.
— Это очень глупо, — прошептала она. Ее плечи поникли, вся фигура как-то разом обмякла. — Это так глупо, Аннет…
Она закрыла лицо руками, и стены моей роскошной спальни огласились новым, еще более горьким приступом рыданий. Амалия зарыдала в голос, понимая всю безысходность своего положения. Подушка не спасет от повитух Императрицы. Скандал не спасет от воли монарха.
Я сидела на ковре рядом с ней, чувствуя себя невероятно, беспросветно глупой. Мои современные уловки разбились о чугунную реальность этого жестокого века. Золотая клетка была заперта наглухо, и ключ от нее был потерян навсегда. Я не могла спасти Амалию. Ей предстояло испить эту чашу до самого дна.
Глава 22. Вдовья удача и весеннее бездорожье
Судьба — дама с весьма специфическим, порой откровенно черным чувством юмора. И в этом я, девушка из двадцать первого века, застрявшая в эпохе дворцовых переворотов, убедилась лично, когда в одно прекрасное мартовское утро Прасковья внесла в мою спальню на серебряном подносе письмо.
От бумаги густо пахло розовой водой и… свободой.
Я сломала сургучную печать с гербом Голицыных, ожидая прочесть полные отчаяния строки, мольбы о помощи из сырого подвала. Но вместо этого на меня обрушился водопад восторженных, прыгающих букв.