— Вы с ума сошли.
— Возможно, — он позволил себе лёгкое движение уголком губ. Не улыбку — её тень. Холодную. Расчётливую. — Но мой дед оставил завещание, по которому контрольный пакет акций компании переходит ко мне только после вступления в брак. Ни днём раньше. Моему отцу это не нравится. Мне — тоже. Но условия диктует покойник, а не мы с вами.
— И вы решили купить себе жену на год? Как вещь? Как недвижимость?
— Я решил предложить вам сделку. Не больше и не меньше.
— А если я откажусь?
Он пожал плечами — широкими, обтянутыми дорогой тканью пиджака. Движение вышло небрежным, но я заметила, как под тканью перекатились мышцы.
— Тогда дом уйдёт с молотка. Я получу актив по заниженной цене. А вы — ничего.
В его голосе не было ни угрозы, ни сочувствия. Только голая математика. И именно это бесило больше всего.
— Почему я? — выдохнула я. — За вас любая женщина согласится выйти. Зачем вам та, которая вас ненавидит?
На мгновение в его глазах что-то мелькнуло. Тень. Искра. Что-то живое, промелькнувшее глубже ледяной брони и тут же спрятанное.
— Потому что именно вам я могу доверять.
— Доверять? — я усмехнулась. — Вы меня не знаете.
— Я знаю о вас достаточно, Анна Сергеевна. — Мой имя из его уст прозвучало непривычно интимно: он произнёс его медленно, будто пробуя на вкус каждый слог. — Вы дочь архитектора, который строил этот город. Вы не замешаны в делах моего отца. У вас нет связей с конкурентами. Вы не станете шпионить за мной, потому что вам это неинтересно. Вы любите только свой дом, и это… — он сделал паузу, подбирая слово, — удобно.
— Удобно, — повторила я, чувствуя, как горячая волна гнева поднимается откуда-то из солнечного сплетения. — Я, значит, удобная. Как стул. Как вешалка. Как предмет интерьера.
— Как партнёр, — поправил он, и это прозвучало почти интимно. Слишком интимно для делового разговора в коридоре нотариальной конторы.
Я смотрела на него, пытаясь понять, что прячется за этим ледяным фасадом. Он был красив — той опасной, хищной красотой, от которой у меня пересыхало во рту, хотя я отчаянно убеждала себя, что это от гнева. Широкие плечи, сильные руки, длинные пальцы, сжимающие папку. На левом запястье — дорогой хронометр с кожаным ремешком. Никаких обручальных колец. Никаких следов чьего-либо присутствия в его жизни.
— Зачем вам это на самом деле? — спросила я тихо. — Что вы получите, кроме акций?
Он помолчал. Дольше, чем требовал простой ответ. Его взгляд на мгновение ушёл в сторону — к окну, где дождь продолжал свою монотонную работу.
— Свободу, — сказал он наконец. — От отца. От его планов на мою жизнь. От всего, что он пытается мне навязать.