Кто мне даст ответ на это?
Дико звучит, но все равно — хорошо, что война идет. В июне просто не было свободной минутки, чтобы рефлексировать — то бой, то погоня, то снова бой… А набегаешься, настреляешься, нанюхаешься — с ног валит, и в сон, как в омут. Да и нынче в школе скучать тоже не приходится — часов в сутках не хватает!
Вот, поныл самому себе, и вроде легче стало. Да и рад я в глубине души, на самом ее темном донышке, что оказался в 41-м. Здесь-то я по-настоящему нужен. Только попав сюда, я понял, чего натерпелись наши будущие ветераны, те самые, смешные порой старички с «иконостасами» орденов и медалей…
…Широкие коридоры ШОН были пусты — весь личный состав на занятиях. Из-за плотно закрытых дверей учебных классов не доносилось ни звука. И я даже примерно не знаю, сколько человек здесь учится. В школе никогда не проводится общих построений, нет большой столовой, кинозала и спортплощадки. Каждая группа проходит обучение по индивидуальной программе. На территории бывшей дворянской усадьбы, уютно расположившейся где-то среди густых лесов Подмосковья, легко могли разместиться человек двести.
Судя по уровню преподавателей, отбору учеников и специфическим предметам в расписании, из нас готовят не простых диверсантов. Меня после ранения особо не «мучают» — учу минно-взрывное дело, шлифую немецкий, изучаю работу радиостанций и основы шифрования, зубрю структуру Вермахта, Люфтваффе и Кригсмарине, запоминаю тактико-технические характеристики вражеской боевой техники и вооружения. А мои одногруппники вдобавок обучаются рукопашному бою, стрельбе изо всех видов оружия и целому ряду спецдисциплин — закладке тайников, организации встречи с агентом, уходу от наружного наблюдения, и прочая, и прочая, и прочая.
А уж как в нашей «лесной школе» преподают иностранные языки! Хочешь, не хочешь, а выучишь. За год!
Затормозив, я мазнул взглядом по школьной стенгазете «Чекист», и чуток унял дыхание. Отворил дверь кабинета начальника, переступил порог, и выдохнул:
— Звали, тащ командир?
Насколько я успел понять, формальные проявления субординации в школе не приветствовались. И правила элементарной вежливости тоже. Поэтому слова «Разрешите войти! Курсант Глейман по вашему приказанию прибыл!» можно было смело опустить.
— Звал! — переворачивая чистой стороной вверх лежавший перед ним листок бумаги, сказал начальник — моложавый крепкий дядька лет сорока пяти, одетый, как и все здесь, в красноармейскую форму без знаков различия[4]. — Не маячь, садись, разговор есть.
Я сел на стоящий напротив стола красивый стул с мягкой обивкой, почти в точности такой, как в фильме «Двенадцать стульев». Вот только обивка сильно потерта, а деревянные части поцарапаны. Видимо, этот предмет мебели обитал в усадьбе со времен «доисторического материализма».