Он наконец повернулся к ней.— Кто ты, Эрис? На самом деле?
Это был самый близкий вопрос к правде, который он когда-либо задавал. Эрис открыла рот, чтобы снова придумать отговорку, но слова застряли в горле. Его взгляд… в нём на долю секунды мелькнуло что-то знакомое. Тень узнавания? Проблеск памяти?
Но мгновение прошло. Он моргнул, и перед ней снова сидел незнакомец.— Неважно, — прошептала она, отворачиваясь к реке. — Забудь.
Камни падали в воду, расходясь кругами по гладкой поверхности, и исчезали в тёмной глубине. Так же исчезала надежда Эрис, оставляя после себя лишь пустоту и холод приближающейся зимы.
*****
Утро выдалось ясным и морозным. Воздух был настолько чистым и колким, что при каждом вдохе немного щипало в носу. Солнце, низкое и холодное, висело над верхушками заснеженных елей, заливая тайгу ослепительным светом. Мир казался сделанным из хрусталя.
Снег выпал давно и уже успел слежаться, превратившись в плотный наст, который с лёгким звоном ломался под ногами. Каждая ветка, каждая сосновая иголка была укутана толстым слоем пушистого белого пуха. Лес стоял безмолвный, торжественный, словно древний собор, где каждый звук — святотатство.
Когда Эрис вернулась, в зимовье было тихо. Савелий-старший сидел у печи, вырезая из дерева очередную ложку, а Гордей… Гордея нигде не было видно. Ни в горнице, ни в сенях.
Эрис поставила лыжи у стены возле двери, отряхнула с себя снег. Её всё ещё потряхивало от увиденного в лесу, но сейчас это казалось чем-то далёким, словно сон. Реальность была здесь, в этих стенах, и она пахла дымом, сушёной мятой и… тревогой.
— А где… — начала она, но Савелий-старший лишь молча кивнул подбородком в сторону двери, ведущей на задний двор.
Эрис вышла на мороз. Дыхание паром вырвалось изо рта. Гордей сидел на старой, наполовину вросшей в землю колоде у поленницы. Он сидел, сгорбившись, и смотрел на свои руки.
И она решила рискнуть ещё раз. Подошла к Гордею и вложила ему в руку серебряное колечко.
Он не поднял головы, когда она подошла. Он просто сидел и медленно, механически водил большим пальцем по гладкому металлу.
— Я… я не хотела тебя расстроить, — тихо сказала Эрис, останавливаясь в двух шагах от него. Она не решалась подойти ближе.
Гордей молчал так долго, что она уже подумала, что он не ответит. Но затем он глухо произнёс:— Я знаю эту вещь.
Его голос был хриплым, сорванным. Он поднял голову и посмотрел на неё. В его глазах плескалась такая боль и растерянность, что Эрис невольно сделала шаг назад.— Я не помню… — продолжил он, словно говоря сам с собой. — Но я знаю, что оно моё. Я помню тяжесть серебра. Помню… как выбирал его.