Напряжение между ними можно было резать ножом.— Я готова.
В этот момент к ним подошёл воевода. Он слышал конец разговора и теперь с интересом переводил взгляд с Эрис на молодого сотника.— Что за спор? Гордей, ты опять задираешь новобранцев?
Эрис вздрогнула. Гордей. Младший сын Савелия-старшего? Тот самый, что служит в дружине князя? А может это другой Гордей?!
Она внимательно посмотрела на него. Теперь она видела сходство: та же линия подбородка, тот же упрямый взгляд тёмных глаз. Но если Савелий-старший был суров и мудр, то его сын был молод, горяч и явно любил доказывать свою правоту силой или словом.
Гордей (а это был именно он) скрестил руки на груди.— Никакого спора, воевода. Просто проверял навыки новенькой. Проверка показала… впечатляющие результаты.
Воевода хмыкнул:— Ну-ну… Гордей у нас известный спорщик. Но воин толковый.
Гордей повернулся к Эрис:— Значит, договорились? Учебный бой?
Эрис кивнула:— Договорились.
Они так и не представились друг другу по-настоящему. Для него она была просто «новенькая поляница». А он для неё был просто «молодой сотник» и её соперник в споре. Ни он, ни она не знали, что их связывает гораздо больше, чем этот мимолётный конфликт на стрельбище. Их связывал человек по имени Савелий, который сейчас наверняка ставил ловушки у своего зимовья, даже не подозревая, что его дети находятся всего в нескольких десятках шагов друг от друга.
Месяц пролетел как один день, но для Эрис он был равен целой жизни. Дни слились в бесконечную череду тренировок, от которых тело, казалось, превратилось в сплошной ноющий мускул, а разум — в натянутую струну.
Утро начиналось с бега. Десять кругов по лугу теперь казались лёгкой разминкой. Сотник, видя её рвение, увеличил нагрузку: пятнадцать кругов, да ещё и с мешком песка на плечах. Эрис принимала это с каким-то мрачным удовольствием. Боль в ногах была знакомой, понятной болью. Она напоминала ей о доме, о летних сборах, о том, что её тело — это инструмент, который нужно держать в идеальном состоянии.
День был посвящён оружию. Стрельбище стало её вторым домом. Она выпускала по сто стрел в день, пока пальцы не начинали кровоточить, а плечо не наливалось свинцовой тяжестью. Лютава, наблюдая за ней, лишь хмыкала и кивала своим мыслям.— Ты не стреляешь, — сказала она однажды, когда Эрис в очередной раз всадила стрелу в «яблочко» с двухсот шагов. — Ты дышишь стрелой.
Но были и новые, непривычные дисциплины. Тяжёлый деревянный меч казался ей неподъёмным бревном.
Её соперницы, особенно Милана, смеялись над её неуклюжестью.— Ты дерёшься как… как птица! — фыркала Милана после очередного урока, где Эрис только и делала, что уворачивалась. — Ты летаешь, а не бьёшь! Где твоя ярость?