— Погоди, Трифон! Так ты и Жмыхина знал? И про его дела тоже?
— Я много, чего знаю, — снова повторил Трифон.
Его лицо на редкую минуту стало серьёзным.
— А почему ты мне про него ничего не рассказал? Ведь можно было Жмыхина раньше остановить!
Трифон с сожалением покачал головой.
— Другого человека переделать нельзя. Только себя, да и то трудно.
— Почему нельзя? — упрямо спросил я.
— Потому, что каждый человек смотрит на жизнь под своим углом. И каждый по-своему прав.
— Извини, но это ерунда какая-то. Есть же общие правила. Законы, в конце концов!
Трифон покачал головой.
— Всё, Андрей! Иди. У меня ещё дел полно.
Я хотел спросить, какие неотложные дела могут быть в такой глуши, что из-за них он меня чуть ли не прогоняет. Но сдержался. Молча пожал Трифону руку, повернулся и зашагал в сторону Песенки.
Перебравшись через речку, я решил пойти к базе напрямик. Конечно, неплохо было бы заглянуть к новым домикам, посмотреть — всё ли там в порядке. Да и шагать вдоль озера веселее — мне нравилось на ходу любоваться тёмной водной гладью.
Но так выходило чуть ли не на два километра длиннее, а я торопился. Конечно, Владимир Вениаминович передал остальным, что я ушёл по делам. Но волнение-то никто не отменял!
Да и не хотел я, чтобы генерал и психотерапевт излишне заинтересовались Трифоном.
Так что от реки я взял влево, обошёл дальней стороной болотце, на котором солдаты брали мох для постройки, и высоким березняком вышел прямо к базе.
Заодно, отыскал свежие лосиные следы на заросшей просеке высоковольтной линии, которая проходила неподалёку от базы. Видно, лоси постоянно паслись здесь, спасаясь от назойливой мошкары.
Я сделал себе заметку, что надо в ближайшее врем соорудить здесь несколько солонцов, чтобы удержать лосей на хорошем кормовом месте. Зимой можно будет здесь поохотиться.
Издалека я различил плечистую фигуру Владимира Вениаминовича. Беглов стоял на причале, и изредка странно взмахивал руками. На третий раз я догадался, что он просто-напросто бросает спиннинг.
Вот неугомонный! Мало ему утренней охоты!
Остальных охотников не было видно. Наверное, отдыхали.
Я прошёл мимо вольера с радостно залаявшими собаками и подошёл к крыльцу. С наслаждением стянул осточертевшие сапоги, предвкушая лёгкие тапки. Натруженные ноги сладко ныли.
Услышав собачий лай, на крыльцо вышли отец с Георгием Петровичем.
— Явился, наконец! — сказал отец, доставая из кармана папиросу.
Он чиркнул спичкой, прикурил и протянул спичку Георгию Петровичу.
— У нас уже похлёбка остыла, пока тебя дожидались!