Мораль регулирует то, как мы относимся к другим людям с точки зрения нашего общего блага, в то время как этика касается нашей верности Делу, которое определяет наши желания, благонравность, которая выходит за рамки принципа удовольствия. Мораль в своем основном смысле не противоречит общественным обычаям; это вопрос того, что в Древней Греции называлось эвмонией, гармоничным благополучием общества. Следует вспомнить, как в начале «Антигоны» хор реагирует на известие о том, что кто-то (на данный момент мы еще не знаем, кто именно) нарушил запрет Креонта и совершил погребальный обряд над телом Полиника. Именно сама Антигона неявно осуждается как «изгнанница без города», совершающая чрезмерные демонические действия, нарушающие гармонию государства, что полностью подтверждается в последних строках пьесы: «Человеку сознание долга всегда – /Благоденствия первый и высший залог/ Не дерзайте ж заветы богов преступать/ А надменных речей беспощадная спесь/ Беспощадным ударом спесивцу воздав/ Хоть на старости долгу научит» [250] .
С точки зрения эвмонии Антигона определенно демоническая/зловещая. Ее вызывающий поступок выражает позицию непомерной требовательности, нарушающей «прекрасный порядок» города; ее безусловная этика нарушает гармонию полиса и как таковая находится «за пределами человеческих связей». Ирония заключается в том, что, хотя Антигона представляет себя как хранительницу древних законов, поддерживающих человеческий порядок, она ведет себя как причудливое и беспощадное чудовище. В ней определенно есть что-то холодное и жуткое, о чем свидетельствует контраст между ней и ее сестрой Исменой, которая полна теплоты и человечности. И в этом же смысле Джокер этичен, но не нравственен.
Следует также обратить внимание на фамилию Артура, Флек, которая в переводе с немецкого означает пятно. Артур – это дисгармоничное пятно на общественном устройстве, которому нет в нем должного места. Однако позорным его делает не только его жалкое маргинальное существование, но прежде всего особенность его личности, его склонность к навязчивым и неконтролируемым приступам смеха. Статус этого смеха парадоксален: он в буквальном смысле экстимен (если использовать неологизм Лакана), интимен и открыт. Артур настаивает на том, что он формирует саму его суть: «Помнишь, ты говорила мне, что мой смех – это болезнь? Что со мной что-то не так? Все так. Это настоящий я». Но именно как таковой он является внешним по отношению к нему, к его личности, переживается им как автономизированный частичный объект, который он не может контролировать и с которым он в конечном итоге полностью отождествляет себя – яркий пример того, что Лакан называл «идентификацией с симптомом» (или, точнее, «синтомом»: не носителем смысла, не закодированным посланием бессознательного, а шифром наслаждения, элементарной формулой субъектного наслаждения). Парадокс здесь в том, что в стандартной эдиповой схеме именно фигура Отца позволяет индивиду вырваться из тисков материнского желания; в случае Джокера отцовская функция полностью отсутствует.