— А, это… знаете, мне тогда было негде колдовать, а потребность я, к сожалению, еще испытывал… А потом просто забыл, — в голосе Готфрида послышалась неожиданная мечтательность.
Штефану это не понравилось — суицидальный фатализм чародея пугал еще на пароходе, но сейчас был особенно неуместен.
Зато он нашел фонарь. Огонек в колбе из темного желтого стекла занялся неохотно, разгорелся тусклыми рыжими язычками.
— Не очень-то он помогает, — заметил Готфрид.
— Идемте. И если вам понадобятся силы на колдовство…
— Если уберу заклятье — истечете кровью, — предупредил чародей. — Я и так его плохо наложил, так что вы и с заклятьем в любой момент.
Штефан только пожал плечами. Как сказала Хезер еще тогда, в Морлиссе, люди иногда умирают. Сон обрывается, от человека остается только абсурдная, зыбкая память, и в этом Штефан видел особое милосердие.
Он не стал оглядывать холл — темный, заваленный хламом и никак не похожий на красный коридор.
Дверь, кроме входной была одна. С простым замком — Штефан вытер руки и все-таки пустил в ход отмычку. Готфрид держал фонарь так близко, что Штефан чувствовал тепло нагретого стекла, но света все равно едва хватало.
Наконец раздался щелчок.
— Очень хорошо, что здесь, видимо, только один коридор, — проворчал Штефан, опуская фонарь.
Больше сказать было нечего, потому что ничего хорошего в красном коридоре тоже больше не нашлось.
Совсем такой, как в снах Штефана, в навязчивых видениях и мыслях, внушаемых змеем: выкрашенные в темно-красный стены, дрожащий свет газовых фонарей, то гаснущий, то разгорающийся снова, словно коридор пульсирует в такт ударам невидимого, но уже почти отстучавшего сердца.
И было то, что змей ему не показал — сотни дверей, настоящих и искаженных, словно в кошмарных снах, где реальность вдруг покрывается рябью и стекает под ноги. Двери были на потолке, на полу и даже на некоторых дверях. Красно-рыжая темнота дробилась, сочилась в сотни ответвлений коридора, а потом гасла, не найдя его конца.
А кроме пульсирующего света, цвета и дверей, было еще что-то безотчетное, заставляющее дышать глубже и чаще — запах. В спертой духоте разливалась отчетливая травяная горечь, приторно-медовая нотка, запах мокрого дерева, чего-то больнично-колючего. Пахло горячей звериной шерстью, дерьмом, черной гунхэгской грязью и гунхэгскими канавами, полными трупов. Все это лилось в легкие, обволакивало изнутри, путало мысли, собиралось в горле все более отчетливой тошнотой.
— Я не знаю, что это за иллюзия… — прошептал Готфрид.
Штефан обернулся. Чародей выглядел растерянным, и это было даже забавно.