— У Берты добрые собаки, — ворчал чародей, сводя края раны кончиками пальцев. — Умеют не то летать, не то по стенам лазать, их там двенадцать дохлых рыл, а смотрите-ка, тактично прихватили, может даже нога на месте останется…
Штефан все пытался поймать юркие, расползающиеся мысли, удержать в голове хоть одну. Ничего не выходило — туман в голове становился все гуще и непрогляднее.
— Мне показалось… они не хотели… — с трудом собрал рассыпающиеся слова Штефан.
— Не хотели, — подтвердил Готфрид. — Я не раз видел, как людей травят собаками — псы бросаются одновременно. Против двенадцати собак, которые хотят порвать, у человека не остается шанса. Когда вы обернулись и морок развеялся — я с вами уже попрощался.
— А те… собаки… хотели рвать? — зачем-то спросил Штефан.
Не будь этого дурмана — оставил бы вопрос при себе, как злой и бессмысленный. Но сейчас он вывалился изо рта сам.
— Нет, — легко ответил Готфрид. — Не хотели. Ну-ка, попробуйте встать. Если вам не придется ставить такой же красивый протез, как у Берты — это будет чудо.
— Надеюсь, план по оторванным конечностям уже выполнен, — проворчал он, чувствуя, как медленно расходится туман. — А я так и буду… ну…
— Не будете, — утешил его Готфрид. — У вас с собой есть алкоголь? Сейчас немного поштормит от потери крови, но я почти закрыл внушением…
Конечно, у него был алкоголь — фляжка с бренди в одном кармане, и остатки киршвассера в другом.
Чародей забрал у него и фляжку, и бутылку. Сам открыл, чтобы ему не пришлось возить по крышкам скользкими от крови пальцами. Протянул ему бутылку, из фляжки отхлебнул сам.
У киршвассера был вкус свежей вишни, вишневого листа и заметная медовая нотка, теперь вызывающая легкую тревогу. Но Штефану было незачем пить василитник, вкус которого он знал только по воспоминаниям, зато киршвассер напоминал ему Кайзерстат. Заключенные в стекло воспоминания, растворенный в водке воздух родных улиц.
— Постарайтесь не бегать и не напрягать ногу, — попросил Готфрид, помогая ему подняться.
— Думаете, если придется бегать, то лучше пускай вот это что тут живет, меня сожрет? — Штефан все еще с трудом складывал слова, но в голове почти прояснилось.
Нога и запястье ныли, монотонно и тяжело. Мысли путались, а во рту стоял противный привкус спирта, в который почему-то превратилась вишневая горечь киршвассера.
Значит, вот что чувствовал Готфрид, который сам себе зачаровывал рану. Теперь сомнений у Штефана не осталось — чародей точно на всю голову больной.
— Почему вы не лечились нормально, когда вас пырнули ножом? Зачем сами себе рану зачаровывали? — спросил Штефан, шаря в шкафу у входа в поисках фонаря.