Внутри находилась петля тонкой кишки. Она была синюшной и отечной, а на серозе, то есть наружной оболочке, лежали нити фибрина, что указывало на воспалительную реакцию. Ущемляющее кольцо сдавило кишку по типу удавки, поэтому кровоснабжение было резко нарушено. По характерному изменению цвета можно было судить, что ишемия длится не первый час.
— Рассекаю ущемляющее кольцо, — сообщил я вслух, как привык делать в прошлой жизни. Это нужно было и для протокола, и для ассистентов, да и в целом для порядка.
Осторожно, по зонду, я рассек фиброзное кольцо, то есть плотное сужение из соединительной ткани, которое сдавливало кишку, и тем самым освободил ее. Затем вытянул кишечную петлю в рану и оценил.
Кишка оставалась синюшной, что было плохим признаком, поскольку указывало на выраженную ишемию и недостаток кислорода. Однако не черной, а значит, некроза, то есть необратимого отмирания ткани, еще не произошло. Это было пограничное состояние, при котором исход полностью зависел от того, восстановится ли кровоток после снятия ущемления.
— Теплый физраствор, — сказал я.
Фролова подала салфетку, смоченную теплым физраствором, то есть стерильным солевым раствором, подогретым до температуры тела. Я обложил ею кишечную петлю, чтобы согреть ткань и дать сосудам шанс раскрыться, после чего стал ждать.
Это самые длинные минуты в хирургии, потому что ты просто смотришь на кишку и ждешь, когда она решит, жить ей или умереть. Если в течение десяти или пятнадцати минут цвет не начнет меняться с синюшного на розовый и не появится перистальтика, то есть волнообразные сокращения стенки, и пульсация брыжеечных сосудов, значит, кровоток не восстановился. В таком случае придется выполнять резекцию, то есть удалять нежизнеспособный участок.
Резекция в моркинской ЦРБ особенно рискованна, поскольку нет ни степлеров, ни аппаратов для формирования анастомоза — специальных хирургических устройств, которые автоматически и равномерно соединяют концы кишки после резекции. Остается только ручной шов в два ряда и надежда, что он выдержит и не разойдется в послеоперационном периоде.
Минута. Две. Три.
Ачиков стоял рядом и тоже смотрел. Что бы он ни думал обо мне, сейчас мы были заодно: два врача, глядящие на петлю кишки и считающие секунды. Фролова, казалось, даже перестала дышать.
Пять минут… Семь… Девять…
Когда счет пошел на десятую, надежды практически не осталось.
— Вы видите, Сергей Николаевич? — прошептала вдруг Фролова.
Я увидел. А увидев, тихо вздохнул с облегчением, потому что кишка начала розоветь!