– Это точно не имеет отношения к лечению.
– Тридцать?
– Тридцать четыре.
– Молодо для заведующей.
– Я хорошо работаю.
Уголок рта дрогнул, нет, не улыбка, что-то похожее. Почти.
Оля вернулась с перевязочным материалом, и я занялась бедром. Аккуратно сняла повязку,
осмотрела шов. Шов держался, но пропитался. Я работала молча, сосредоточенно, он тоже
молчал, только смотрел на мои руки, не отрываясь.
– Больно?
– Нет.
– Вы лжете.
Короткая пауза.
– Терпимо, – поправился.
– Лучше, – сказала я и почти против воли почувствовала что-то похожее на улыбку внутри.
Снаружи я была собранной, профессиональной, непроницаемой Масловой. Но что-то в его
запоздалой и неловкой честности царапнуло где-то в груди.
Когда заканчивала перевязку, он спросил тихо – совсем другим тоном, без привычной дерзости:
– Они выжили? Мои люди?
Подняла взгляд, он смотрел в потолок. Лицо закрытое, каменное. Но в голосе было что-то
такое, что заставило меня на секунду забыть про бинты.
– Я не знаю, капитан. Ко мне привезли только вас.
Он ничего не ответил. Только сжал челюсть чуть крепче. Я завязала последний узел на повязке
и встала. Оля ушла, мы остались вдвоем, в тишине, которая вдруг стала другой, уже не
враждебной.
– Вы будете лежать? – спросила.
– Буду, – сказал он. Без иронии.
Взяла карту, сделала отметку и направилась к двери.
– Маслова.
Остановилась, обернулась, мужчина смотрел на меня лежа, своим с тяжелым взглядом. В котором
что-то мелькнуло. Что-то, что он, кажется, и сам не слишком хотел показывать.
– Спасибо. За ночь.
Я поняла, что за операцию. За то, что вытащила.
– Это моя работа.
– Знаю. Все равно – спасибо.
В коридоре остановилась и прислонилась спиной к стене, к той же, что вчера. Закрыла глаза
на три секунды.
Вот этого я и боялась.
Не грубости. Не дерзости. Не взглядов, от которых горят щеки. Того, когда за броней вдруг
проглядывает что-то живое, что-то настоящее. Короткая, почти случайная фраза и ты вдруг
видишь не трудного пациента, а человека, который только что лежал в операционной и не знает,
живы ли его люди.
Этого я не умею не замечать. Никогда не умела.
Именно это когда-то и сломало меня в первый раз, я видела людей насквозь, чувствовала их
боль, как свою. Думала, что это сила. Оказалось – уязвимость.
Открыла глаза, отошла от стены. В конце коридора молодой лейтенант Вершинин, коллега из
соседнего отделения, розовощекий, смешливый шел мне навстречу и уже улыбался той улыбкой, с
которой он улыбался мне последние две недели.
– Марина Васильевна, доброе утро. Вы сегодня… – он сделал паузу, подбирая слово, – очень
хорошо выглядите.
– Доброе, Вершинин, – сказала, не замедляясь. – У вас обход через десять минут.