Ночь в военном госпитале всегда пахнет по-особенному.
Это невозможно описать тому, кто не провел в этих стенах сотни ночей подряд. Смесь хлорки и
антисептика, горький запах кофе из автомата в конце коридора. Немного металла, чуть-чуть
страха, который пропитал стены так же глубоко, как и надежда.
Несколько лет этот запах был моим домом, моим якорем, моим спасением. Когда все остальное
рухнуло – работа держала. Только она.
Я стояла у окна ординаторской и смотрела на темный двор. В руках уже остывший стаканчик с
третьей за ночь порцией эспрессо, который я так и не допила. Часы показывали половину
третьего. Где-то за окном мигал одинокий фонарь.
Июньская ночь была теплой, душной, пахла липой и асфальтом, и этот запах казался чужим,
неуместным рядом с больничным.
Я думала ни о чем. Точнее, о том, что думать ни о чем – это и есть самое честное, чего я
достигла за последние три года. Пустота внутри, которую я сначала так боялась, теперь была
почти уютной и привычной.
– Маслова, в приемное! Тяжелый, – раздался в коридоре голос дежурного реаниматолога Сомова.
– Осколочное, множественное. Потерял много крови. Уже везут.
Стаканчик опустился на подоконник. Я не побежала, я не бегаю в коридорах. Но шаг стал
другим: твердым, быстрым, без лишних движений. Внутри включилось то, что включается всегда:
точная собранность, от которой я когда-то по молодости пугалась сама.
Теперь знаю: это и есть хирург. Тот момент, когда ты перестаешь быть собой и становишься
только инструментом между жизнью и смертью.
Приемный покой ослепил белым светом. Каталку вкатили в тот самый момент, когда я надевала
перчатки.
Первое, что я увидела – размер. Он занимал почти всю каталку. Огромный, даже лежа без
сознания, будто не помещался в это пространство, рассчитанное на обычных людей.
Широкие плечи, разорванный камуфляж, из-под которого сочилась кровь. Мощная грудная клетка
поднималась с трудом, дыхание частое, поверхностное. Темные волосы, слипшиеся от пота, руки
в шрамах, в татуировках, большие.
Лицо… жесткое. Даже без сознания оно было суровое. Тяжелая челюсть, резкие скулы,
аккуратная борода с заметной сединой. Лет сорок – сорок два, не меньше. Мужчина, который жил
по-настоящему. Весь в доказательствах этой самой жизни.
– Капитан Николаев Тимофей Александрович, – быстро говорил сопровождающий офицер, едва
поспевая за каталкой. – Позывной «Лис». Спецназ ГРУ. Попал под обстрел во время эвакуации
группы. Осколки в правом боку, бедре и плече. Давление восемьдесят на сорок, падает. Потеря
крови критическая.
– Группа крови?