– Вторая, положительная.
– В операционную. Срочно, – я шла рядом с каталкой, уже считая, уже распределяя. – Сомов –
анестезия. Петрова – ассистент. Готовим два литра эритромассы.
Следующие четыре часа не существовали. Есть такое состояние – полный вход в работу, когда
ты перестаешь чувствовать усталость, голод, время. Когда руки знают сами, без команд.
Я стояла над ним, и скальпель был продолжением пальцев, и каждый осколок это задача,
которую нужно решить. Первый был в правом боку, у самой печени, опасно близко. Второй – в
мышце бедра, глубоко, но чище. Третий – в плече, раздробил часть лопатки.
Он несколько раз падал с нами в давлении. Несколько раз я слышала тихий, длинный, плоский
почти неслышимый сигнал монитора. И каждый раз он возвращался. Сопротивлялся. Яростно,
упрямо, как зверь.
Не знаю, в какой момент я начала думать о нем не просто как о пациенте. Может быть, когда
мои пальцы в очередной раз коснулись его горячей – невероятно горячей, несмотря на потерю
крови – кожи, и по моему позвоночнику пробежало что-то странное.
Не страх. Не жалость. Что-то, чему я не хотела давать имя прямо там, в операционной, со
скальпелем в руках.
Когда мы наконец закрыли последний разрез и отправили его в реанимацию, я почувствовала,
как подгибаются колени. Незаметно, на долю секунды, но подгибаются.
– Держится, – тихо сказал Сомов, снимая маску. Голос у него был усталый и удивленный
одновременно. – Крепкий черт.
– Такие как он живут войной, – ответила. – Они умеют держаться.
Вышла в коридор, прошла в ординаторскую, села, руки дрожали. Не от усталости – это я умею
отличать, от чего-то другого. Я сидела в тишине, слушала, как гудит вентилятор в углу, и
пыталась понять, почему этот пациент – уже не первый тяжелый, не первый солдат, не первый
мужчина на моем операционном столе – оставил после себя этот странный, тревожный след.
Кто же ты такой, Лис…
Мысль пришла сама, но я прогнала ее. Уснула прямо в кресле – часа на три, не больше. Утром
пришла на обход с тяжелой головой и еще более тяжелым предчувствием.
Он был в сознании.
Я услышала еще в коридоре низкий, раздраженный голос, требующий что-то у медсестры Оли,
которая отвечала ему тонко и испуганно. Открыла дверь палаты и на секунду замерла.
Капитан Тимофей Николаев сидел на кровати. Не лежал. Сидел.