— Берите, берите, — та суёт мне ребёнка. — Я пойду, мне работать надо. Итак всё утро в няньках.
Я беру девочку на руки. Она лёгкая, тёплая, пахнет молоком и чем-то сладким.
— Тш-ш-ш, — говорю я. — Тише, маленькая. Всё хорошо, не плачь, я рядом.
Чуть не говорю «папа рядом», но вовремя осекаюсь.
Малышка не успокаивается. Хнычет мне прямо в ухо, дрыгает ногами, выгибается.
— Она, наверное, есть хочет, — подсказывает Воронцов. — Или мокрая, подгузник там протёк. Проверь.
Я смотрю на него беспомощно.
— Коля, я не умею. Я вообще ничего не знаю о детях.
— Значит, придётся научиться. — Он хлопает меня по плечу. — Давай, отец. Забирай документы — вот, я собрал, её страховой полис, свидетельство о рождении. В углу сумка с вещами, — машет он в том направлении рукой, — там, наверное, и подгузник, и сменную одежду найдёшь. Ну, папашка, удачи тебе! Забирай мелкую и езжай. Через пару дней можно будет навестить Екатерину, если захочешь.
Я смотрю на хнычущего ребёнка на своих руках, совершенно не зная, что с ним делать.
— Поехали, Маша, — говорю я, наконец, потому что просто не знаю, что ещё ей сказать.
Игорь
Я выхожу из «двойки» с ребёнком на руках и чувствую себя человеком, которого только что выбросили из самолёта без парашюта. Маша больше не хнычет — она заливается плачем: открыто, громко, на всю парковку.
Прохожие оборачиваются, кто-то смотрит с недовольством, кто-то качает головой, что я тут со своим ребёнком нарушаю общественное спокойствие.
Женщины улыбаются, будто ждут, пройду я этот тест или нет, смогу ли успокоить дочь.
Мужчины сочувственно кивают, особенно те, кто уже проходил через родительство.
А я стою посреди этого хаоса и не понимаю, что делать.
— Тише, маленькая, — бормочу я, перехватывая её поудобнее. — Сейчас поедем домой. То есть… не совсем домой. На работу ещё заскочить надо, а потом домой.
Она не слушает. Вернее, не слышит. Она напугана. Я для неё чужой дядька, который вытащил её из рук медсестры. Где мама? Где запах мамы и звук родного голоса? Всё это исчезло, и вот её куда-то уносит незнакомый мужчина с колючей щетиной на щеках и подбородке и тёмными кругами под глазами.
Я открываю заднюю дверь машины, достаю сумку с вещами, которую собрал Воронцов. Кладу её на сиденье, потом аккуратно усаживаю Машу в автокресло, его мне тоже дали сердобольные работники из «двойки», но с возвратом.
Надо будет купить своё.
Я застёгиваю ремни, проверяю, не давит ли. Маша орёт, выгибается, но я справляюсь. Руки не дрожат. Хирургическая привычка — делать, что должно делаться, несмотря ни на что.