— Как? Правда? — спрашивает он, наконец, и я молча киваю.
Минут через десять мы выходим из дома Жанны почти счастливыми и в дверях сталкиваемся с Хеннингом.
— О, привет! Придете сегодня на ужин с Аглаей? Или мы к вам? — уточняю я, а он почему-то смущается и странно отводит глаза, а еще в руках у него коробка, перевязанная бантом.
— Э-э. Да, думаю, придем, — спохватившись, отвечает Хеннинг, а Мортен обнимает меня за талию и почему-то торопит домой. И только в машине объясняет, что у отца начинается роман с алхонкой, впервые лет за двадцать, и его нельзя смущать, чтобы не спугнуть.
— Он… с Жанной? — улыбаюсь я, когда до меня доходит.
— Да. Второй раз его здесь вижу, и он явно не на сессию к ней, — смеется Мортен, выруливая на главную дорогу в Кохоне.
— Она вроде симпатичная, — замечаю я, и Мортен кивает.
— Поедем пообедаем с Лисом втроем, хорошо? — говорит он, и я киваю.
На сессии с Жанной мы обо всем договорились. Я больше не избегаю Лиссена, а Мортен, если что, открыто и быстро говорит о своих чувствах, избегая наездов и обвинений. И да, мы оба спокойно относимся к тому, что Лис может быть еще влюблен в меня, поэтому что это наш друг и у него это пройдет, а сейчас он имеет право чувствовать все, что угодно.
Сегодня же вечером у нас запланирован разговор с Баламутом. Мы решили, что главное в этой ситуации — его мнение, но, кажется, я уже знаю, каким оно будет. И я действительно давно не против, потому что я очень люблю Мортена.
— А ты знаешь, — вдруг спрашивает он, — что это не отец на самом деле нашел тебя, а я?
— Как?
— Ночью, у супермаркета, накануне твоей встречи с Хеннингом. Мы просто проезжали мимо, и я увидел, — говорит Мортен.
Я этого не знала. Смотрю на него во все глаза, когда мы паркуемся в Берлоги, и, отстегнув ремень, тянусь за поцелуем.
— А ты знаешь, что я влюбилась в тебя с первого взгляда, вот здесь, в кафе, хоть ты и вел себя как ужасный засранец?
— Это был второй взгляд, — напоминает он.
— Ну, если бы кто-то не применял ко мне агрессивный гипноз по поводу и без, я влюбилась бы с первого, — парирую я, и он смеется мне в губы:
— Я, значит, все испортил, да?
Кусаю его за нижнюю губу, и он целует меня в ответ.
— Нет, — шепотом отвечаю я. — Ты самый лучший мужчина на свете. И у меня в отношении тебя самые серьезные намерения.
— Осторожнее, я же в это поверю, — серьезно говорит он, прижимаясь ко мне щекой.
И я целую его снова — так, чтобы, наконец, поверил уже.