Исследование упрямо сводило сложную сеть иммунных реакций всего к десяти подозрительным путям. Десять возможных сбойных цепей, среди которых скрывался источник болезни. Но какой именно механизм дрогнул первым — оставалось загадкой, тихой и коварной, будто затаившийся зверь.
Начальные госпитальные анализы позволили отсечь некоторые варианты. Лёгкое постукивание электронных клавиш, шелест бумажных распечаток, запах свежей краски на графиках — всё это сопровождало обсуждение врачей.
— По ELISA и маркёрам ангиогенеза, а также по результатам сосудистой визуализации, отклонений по VEGF-A не видно.
— Учитывая уровни рецептора IL-2 и CRP, синдром активации макрофагов тоже маловероятен. Показатели активации комплемента в норме.
Словно слои тумана, одни из путей рассеивались и исчезали. Но оставшаяся пятёрка механизмов — упрямая, сложная — продолжала тускло тлеть, как огоньки под золой.
Среди них оставались:
— истощение Т-клеток и нарушения в регуляторных механизмах,
— чрезмерная активность пути NF-kB,
— сбой в PI3K/AKT-сигнальной системе,
— проблемы в работе JAK–STAT,
— либо нарушения в TLR-сигналинге…
Больничных тестов стало недостаточно — они разбивались о предел возможностей, как волны о бетонный пирс.
Возникла необходимость идти дальше.
В этот момент в дело вступили деньги, связи, частные лаборатории. Их возможности были тоньше, точнее, почти ювелирны.
Обычная клиника могла лишь поверхностно изучить состояние Т-клеток, тогда как высокотехнологичные компании умели различать важнейшие маркёры истощения — PD-1, TIM-3, и другие, что обычно скрыты от стандартной диагностики. Аппараты, ещё не допущенные в массовую медицину, могли напрямую определять активность связывания NF-kB с ДНК, словно подглядывали за самой сутью иммунного сигнала.
Год 2015-й кипел биотехнологическим расцветом, и эксперименты, до которых больницы могли добраться лишь через годы, уже вовсю использовались в корпорациях: тонкая протеомика по сигнальным путям, фосфорилированные STAT-белки, анализы, нацеленные на специфические сегменты TLR-системы.
В адрес таких компаний отправлялись просьбы, усиленные внушительными суммами и именем Сергея Платонова. В условиях рынка, жадно ищущего крупные инвестиции, лаборатории открывали для него любые двери. В предложениях сквозил прямой намёк:
— Наш фонд видит высокий потенциал в вашей разработке. Рассматривается вложение не менее 200 миллионов долларов.
Имя Платонова, одного из самых заметных инвесторов в сфере медицины, действовало как пароль. Компании, мечтающие о капитале, мгновенно перестраивали расписание, сдвигали приоритеты, создавали исключения. Машины запускались раньше положенного, образцы шли в анализ без очередей, исследователи ночевали в лабораториях.