— Следующего приступа он не переживёт.
Слова врача прозвучали почти глухо, будто были произнесены через слой воды. Ощущение тяжести навалилось на всех, будто потолок стал ниже на метр. Эксперименты, похоже, тоже подходили к концу. Оставалось два направления. Два пути — и бесчисленное количество сломанных рычагов внутри каждого. И шанс, что ни один из них не верен.
Впереди зиял длинный, почти бесконечный путь. Но попытка осталась одна.
И здесь возник разлад. Дэвид и Сергей Платонов — оба уверенные, оба блестящие специалисты, но мысли их разошлись, как два луча, пробившиеся из одной точки.
— Надо попробовать пембролизумаб. У Дилана аномально высока экспрессия PD-1 и PD-L1. Если вернуть Т-клеткам силу, подавив тормоз… возможно, это выход…
— Это слишком опасно. У больных синдромом Каслмана он может вызвать смертельные судороги. Лучше выбрать идеалисиб — риск меньше…
Их голоса летели над столом, над графиками и распечатками, над тихим писком мониторов. В каждом доводе звучала логика, но не было истины. Только догадки — хрупкие, как стеклянные нити.
К спору подключился лечащий врач, его голос был сух, напряжён, словно струна.
— Сперва нужно погасить цитокины руксолитинибом и дать пациенту восстановиться.
— Но он уже не реагировал на схожие препараты. Какая гарантия, что этот сработает? — парировал Сергей Платонов, настаивая на персонализированном ударе, пока ещё оставалась возможность.
Дэвид требовал осторожности, пошаговой проверки. Врач настаивал на паузе. Слишком много голосов — и ни одного ответа. В воздухе витала растерянность, гуще даже, чем запах дезинфекции.
И тогда Рейчел вновь стала точкой опоры.
— Решение принадлежит Дилану.
Её слова прозвучали удивительно спокойно. Она развела перед Диланом все возможные варианты — сложные, пугающие, обрывочные. Каждую мысль объяснила тихо, мягко, словно распутывала узел на старой верёвке.
И Дилан сделал выбор.
— Ты… правда уверен? — выдохнул кто-то, пытаясь уловить хоть тень сомнений.
Но ответ оказался несгибаемым.
Он выбрал самое рискованное. Тот путь, что предложил Сергей Платонов. Тот, который обещал самый яркий шанс — и самую глубокую пропасть. Он понимал: другие меры уже не вернут силы. Промедление только приближало конец. Значит, оставалось идти на пределе.
Дилан поднял руку и, чуть согнув пальцы, словно по воздуху скользнул мягкий, почти неслышимый жест.
— Бах.
Снова воображаемый выстрел разорвал воздух тишиной.
Так было принято решение.
Через три дня, под едва слышный писк монитора и ровный холод ламп дневного света, прозвучали слова врача, пахнущие печалью и стерильностью: