Память у неё была цепкая — одно слово, и она уже выстраивала связи.
— Если это касается инвестиций, то, возможно, я могла бы…
— Нет, — перебил Платонов мягко, но жёстко. — Это личное дело.
У выхода из аэропорта ожидал чёрный седан. Кожа салона была тёплой, воздух пах дорогим деревом и слабым ароматом бензина. Двигатель мурлыкал, словно довольный кот. Машина понеслась по зимним улицам, где в воздухе витал аромат мокрого асфальта и снега.
Больница Пенсильванского университета выросла впереди — белый корпус, стеклянный фасад, холодный блеск стали. От приглушённого гула города тут осталось только гудение вентиляции и приглушённые шаги медсестёр за стеклом.
У входа стоял человек, терпеливо ждавший. Дэвид.
— Давненько не встречались здесь, в госпитале, — сказал он, протягивая руку.
За последние месяцы встречи происходили в Нью-Йорке, но сюда путь не лежал. Не из-за лени — просто не было нужды. Пациенты клинических испытаний шли по протоколу, Рейчел присылала отчёты, видео, таблицы. Всё шло как по нотам.
До сегодня.
— С Новым годом… хотя как-то не к месту, — усмехнулся Дэвид. Улыбка вышла усталой, глаза тонули в красных прожилках.
— Третьи сутки не уходишь?
— Приходится. Ситуация тяжёлая.
Запах дезинфекции ударил в нос — стерильный, пронзительный, с металлической ноткой. За стеклом мелькали фигуры в белых халатах.
Один из пациентов, участвующих в испытаниях, оказался в критическом состоянии. Дэвид и Джесси уже трое суток жили здесь, следя за ним без перерыва.
— Реакции на рапамицин нет, — произнёс Дэвид, опуская глаза.
Лекарство, на которое возлагались надежды, не сработало. Судороги усиливались, показатели падали. Это означало одно — тот случай оказался того же типа, что и сам Платонов. Ни первая, ни вторая терапия не помогали. Оставался третий вариант — последний, рискованный, не до конца проверенный.
Воздух стал плотным, почти вязким, будто пропитался тревогой. Где-то глухо запищал монитор, на секунду ударив по нервам.
— Всё будет хорошо, — тихо сказал Платонов, глядя Дэвиду прямо в глаза. — Спасём. Любой ценой.
Потому что, спасая этого пациента, он спасал не только чужую жизнь — но и свою собственную.
По коридору больницы тянуло прохладой, пахло хлоркой, горячим пластиком аппаратов и чем-то едва уловимо металлическим. Стоило пройти несколько шагов — и из-за дверей, из-за стоек регистрации, из-за приоткрытых палат начинали шептаться голоса, осторожные, приглушённые, будто опасались потревожить воздух.
— Это… тот самый, что ли…
— Косатка? Чего он здесь делает…