В зале для собраний уже расселись первые гости. Разговоры гулко перекатывались по помещению, когда громогласный возглас разорвал воздух:
— Прескотт! Опять ты здесь?
Говоривший с широким жестом шагнул навстречу, и два мужчины обменялись приветственными словами. В это время удалось незаметно выбрать себе место — не слишком близко, но и не слишком далеко от сцены.
Дверь отворилась вновь. В зал вошла женщина — прямая осанка, плечи расправлены, волосы до плеч стянуты в аккуратный хвост. Чёрная водолазка, чёрные брюки — образ до боли знакомый. Елизавета Холмс.
Впечатление оказалось неожиданно сильным. На фотографиях её сходство с Джобсом в вечной водолазке выглядело пародией, даже смешным подражанием. Но здесь, вблизи, чувствовалась иная энергия — властная, сосредоточенная, с той особенной аурой деловых хищников, для которых каждая секунда равна золоту.
Она поднялась на сцену, уверенно облокотившись пальцами на край кафедры.
— Добро пожаловать в «Theranos», — произнесла Холмс.
Гул разговоров мгновенно стих. Все головы повернулись к ней, будто по команде. И дело было не в словах — в голосе.
Низкий, насыщенный тембр, тёмный и густой, неожиданно контрастировал с её молодой внешностью. Этот бархатный бас завораживал, будто отрезал слушателей от внешнего мира.
Но внимательнее вслушавшись, можно было уловить фальшь. Голос казался нарочито утяжелённым, слишком старательно пригнанным под образ гуру, скрывающегося за маской загадочности. Слишком уж усердно старалась держать она этот тон.
Холмс подняла вверх маленький контейнер, ловко зажав его пальцами, словно ювелир показывал редкий камень.
— Перед вами «Нанотейнер». Одной-единственной капли крови достаточно, чтобы провести сотни анализов.
Дальше последовал рассказ о дяде, умершем от рака. Слова звучали личными, выверенными до последней паузы. В зале стояла тишина — ни шороха, ни кашля.
— Тогда было дано обещание: никто больше не должен внезапно терять близких.
Её речь текла плавно и уверенно, подкупала искренностью, будоражила надежду. Навык оратора, доведённый до блеска, заставлял слушателей верить каждому слову.
Зал утонул в густом тембре её голоса. Каждое слово, словно тяжелый колокол, катилось по воздуху и будто вонзалось прямо в грудь слушателей. Несмотря на очевидную фальшь, речи Холмс невозможно было не внимать — в её интонациях проскальзывала странная притягательность, похожая на лёгкий гипноз.
Сначала звучала личная история — дядя, болезнь, смерть, клятва изменить мир. Затем — красивые обещания и, наконец, сухие цифры и факты.