Я подошёл ближе, и тоже остановился, сохраняя дистанцию. Ростом, в положении сидя, он почти доходил мне до макушки, поэтому смотреть на него можно было не опуская взгляда. Видны были мощные когти на передних лапах, глубоко впившиеся в снег, и торчащие из приоткрытой пасти острые, как кинжалы, клыки.
И если абстрагироваться от всей этой устрашающей внешности, оставив только глаза — большие, темные, с вертикальными зрачками, но не зверино-тупые, а… осмысленные, то можно было подумать, что передо мной не годовалый детеныш, а очень древнее и мудрое существо. Не человек, не тварь в привычном смысле, и не животное. А именно Существо. Умное, невероятно опасное, и, кажется, всё понимающее. В его взгляде читались и любопытство, и осторожность, и что-то еще, недоступное моему пониманию.
Но наверное, это обманчиво, даже не наверное, а наверняка. Ведь тваренышу не больше года, ему еще расти и расти, а значит, и мудрым он не может быть по определению. Это лишь проекция, игра света в его нечеловеческих глазах.
Хотя чисто внешне так и не скажешь: бугристый от обилия рельефных мышц под короткой шерстью, с мощными когтями, способными рвать сталь, и торчащими из пасти острыми зубами, он никак не тянул на годовалого малыша. Да и само слово «малыш» казалось кощунством перед этой воплощенной силой и дикостью. Он был Гроза, замершая в ожидании.
Минуту, может немногим больше, он не двигался, лишь следил за мной немигающим взглядом. Но потом не вытерпел, и поднявшись на все четыре конечности с грацией большой кошки, медленно, не сводя с меня глаз, обошел полукругом, направляясь к своей прежней будке у сарая. Его следы, огромные и глубокие, четко отпечатались на нетронутом снегу.
А я продолжал стоять как вкопанный. Оно вроде и понятно, что твареныш не раз доказал свою преданность и даже спасал жизни, но сейчас, когда он опять был рядом, такой огромный, сильный и чужой, я снова почувствовал ледяной комок страха. Доверие боролось с инстинктом самосохранения.
И только когда дверь скрипнула, и Аня, услышав шум или почувствовав его сама, выскочила на крыльцо в одном домашнем халате, с радостным криком:
— Он вернулся! — бросилась через снег его обнимать, не боясь его мощи и зубов, а он, урча как огромный мотор, тыкался мордой в ее плечо, — только тогда меня отпустило. Страх растаял, как дым над крышей, уступив место странному, теплому чувству облегчения и… дома. Он был своим. Странным, страшным, но своим. И его возвращение в этот хмурый зимний рассвет было тем чего нам всем не хватало.