И тут дата встала перед ним вся целиком, разом, во весь рост.
Он знал её. Знал, как номер своего военного билета. Двадцать второе июня. Не из учебника — изнутри, из всего, что прожил, прочёл, переслушал, из чужих воспоминаний, давно ставших своими. Рассвет. Граница. Удары по аэродромам. Брест. Минск через неделю.
Он знал, как ляжет эта весна. И это лето. По дням. По котлам. По фамилиям.
А он был — лейтенант. Никто.
Тело дёрнулось раньше мысли. Он привстал на локте. Палата качнулась и поплыла вбок, в висок ударило тонким звоном, перед глазами расплылись светлые пятна. Контузия. Настоящая, не сыгранная. Та, что досталась вместе с телом. Слишком резко он сел. Кровь толкнулась в уши горячо и больно.
В горле уже стояло слово. Короткое, злое, из того, прежнего языка. Здесь его не знал никто. Он стиснул зубы. Загнал слово обратно.
Свист на дальней койке оборвался. Старик заворочался, засопел. Парень от стены поднял голову, скользнул взглядом: новенький дёргается. У печи распрямилась санитарка.
Слишком много глаз. Сразу. Не так. Не сейчас.
Дышать. Через нос. На счёт. Он делал это под огнём, делал, когда счёт шёл на удары сердца и нельзя было выдать дрожь даже в мизинце. Вдох. Задержка. Долгий ровный выдох. Ещё раз. Он лёг обратно на тюфяк. Распустил лицо. Разжал челюсть. Уронил плечи в постель и стал тяжёлым, сонным, пустым — контуженым, которому не вовремя повело голову.
— Лежи, лежи, куда вскинулся, — санитарка уже шла к нему, на ходу вытирая руки о халат. — Голову-то тебе встряхнуло, нельзя так резко. Сомлеешь ещё.
— Повело, — сказал он. Одно слово, чужим, низковатым, ещё не обжитым голосом. — Сейчас пройдёт.
Голос вышел ровный. Это было хорошо.
Она поправила ему сбившееся одеяло, мазнула по лбу прохладной шершавой ладонью, проверяя жар, и отошла обратно к печи. Глаза в палате погасли один за другим, каждый вернулся к своему. Воронин лежал и считал заново — теперь уже не пульс, а то, что было у него на руках в этой новой, чужой, наглухо запертой игре.
Знание. Целая война наперёд, день за днём. И ни единого грамма веса, чтобы кто-нибудь это знание взял всерьёз. Тело молодое, крепкое, тренированное — но с замедленной после контузии головой. Документы на чужое имя, которое теперь сделалось его собственным. И язык — здешний, понятный, родной, но такой, в котором нельзя проговориться ни единым словом не из этого года, ни одной привычной присказкой, иначе всё.
Решение он принял быстро и начисто, как привык принимать перед выходом, когда времени на сомнения нет. Молчать. Играть контуженого — благо, играть почти и не надо, голова плыла честно. Разведывать, разведывать обстановку, прежде чем хоть чем-нибудь выдать, что у него за пазухой. Знание — оружие. А оружие не достают, пока не разглядели всех, кто в комнате.