– Элина. Просто Элина. Лежите спокойно.
Он молчит несколько секунд, будто переваривает информацию. Потом пытается приподняться и морщится.
– Скорую не вызывай. Ментов тоже. Поняла?
Медлю.
– Не уверена, что это правильно. У вас температура за сорок была. А если она вернется или еще выше скакнет? А если у вас сотрясение или внутреннее кровотечение? Или вы вообще помирать тут у меня соберетесь?!
Он внезапно хватает меня за запястье и сжимает так сильно, что не сомневаюсь, останутся следы. Я охаю от боли, а он прожигает меня взглядом и чеканит:
– Не смей никого звать.
– Да почему? Вы – бандит, да? – вырывается у меня.
Он усмехается. Криво, болезненно, но с дерзостью, от которой кусачие мурашки бегут по спине.
– Можешь думать так. Чтобы не делать глупостей.
Мысленно фыркаю.
Будто у меня другие варианты есть. Конечно, ты — бандит. Потому что обычные бизнесмены по ночам в крови в дорогих машинах у чужих заборов не отираются.
Но вслух говорю спокойно, стараясь подавить дрожь:
– Хорошо, никому звонить не буду. Только руку мою отпустите, если хотите, чтобы я и дальше лечила вас сама. Ещё чуть-чуть и вы мне её сломаете, не контролируя силу.
– Я всё контролирую, – выдает мой проблемный пациент уверенно и пару мгновений спустя снова проваливается в забытьё.
А я сижу рядом и думаю: «Что я творю? Завтра он может встать и убить меня. Или наоборот – никогда не встать. Надо звонить в милицию или скорую! Прямо сейчас!»
Но я же дура.
Я не звоню.
Вместо этого снова меняю компрессы, и, когда температура начинает падать, выдыхаю и иду на кухню варить себе крепкий кофе, а ему золотистый куриный бульон.
Бабушка всегда мне его готовила, когда я болела. А еще она говорила, что мимо чужого горя нельзя проходить, потому что однажды и твоё горе никто не заметит.
Весь день незнакомец спит беспробудным сном, а температура скачет. Упорно вверх и неохотно вниз после очередной порции таблеток. К вечеру бужу его принудительно и кормлю с ложки. Он открывает рот послушно, хотя взгляд остаётся тяжёлым и настороженным.
Когда бульон заканчивается, я снова обмываю и обрабатываю раны. Где-то бинтую, где-то заклеиваю пластырем, где-то мажу йодом. Каждый раз, когда мои пальцы касаются упругой горячей кожи, внутри что-то странно сжимается, а страх смешивается с непонятным волнением.
Стараюсь не обращать на это внимания. Только изредка хмыкаю: дура и бандит – идеальная, черт подери, парочка.
К ночи я реально валюсь с ног. Двое суток без сна, оказывается, мой предел.
Убедившись, что температура наконец тормознулась на отметке тридцать восемь и три, а незнакомец дышит ровнее, чем обычно, накрываю его чистой простынёй, меняю верхний свет на ночник и, не раздеваясь, падаю на старый неудобный диван в гостиной. Спина сразу начинает ныть, но я проваливаюсь в тяжёлый, беспокойный сон.