Максимка тем временем решает, что галстук ему надоел, и тянется к часам на запястье Виктора Алексеевича.
– Нравятся Ролексы? – Одобрительно кивает босс. – Хороший вкус. И губа не дура.
– Дети любят блестящее.
– Понимаю. Что ж, Надежда, узы вашей семьи впечатляют.
– Ой, это ещё не всё! – Спохватывается мама, чувствуя, видимо, что гость готов ускользнуть. – У нас фотоальбомы есть! Хотите посмотреть?
Зажмуриваюсь, припоминая, какие там кадры. И это явно не то, чем я планировала щеголять перед начальством.
– Нет, мама! Я думаю, для одного раза Виктору Алексеевичу достаточно информации о нашей семье.
– Что же вы так, Надя? Я бы с удовольствием взглянул на вас маленькую.
А я бы с удовольствием исчезла отсюда!
– Очень жаль, что время уже позднее и вам пора.
Забираю Максимку у Виктора Алексеевича, передаю маме. Кивком головы указываю боссу «на выход». Он встаёт.
– Спасибо, Людмила Фёдоровна, за чай, конфеты и приятную беседу.
– Да что вы, заглядывайте почаще!
Пока этот обмен любезностями не перерос в очередной диалог, вгоняющий меня в краску, чуть подталкиваю Морозова из кухни.
Мама смотрит нам вслед.
– У вас очень милая мама.
– Да. И очень разговорчивая, – подаю Виктору Алексеевичу пальто.
– Вы не в неё, да? Коммуникабельностью вы не отличаетесь.
– А вы – тактом.
– И этим я как раз пошёл в мать. Впрочем, вы сами скоро всё увидите.
Морозов надевает пальто, обувается. Открываю перед ним дверь.
– Послезавтра мои родители будут ждать нас уже к обеду. А завтра… Завтра я жду вас у себя, – шагает за порог.
– Зачем?
– Как? Мы ведь собираемся убедительно сыграть влюблённую пару, верно?
– Верно, – настороженно киваю.
– Значит, будем учиться.
– Чему учиться?
– Правдоподобно целоваться, Метельская.
С самодовольной ухмылочкой подмигивает мне и, весело насвистывая под нос, спускается по лестнице вниз. Даже не оборачивается.
А я, привалившись к косяку, медленно обтекаю.
Чёрт…
Надя.
Сжав ладони в кулаки и зажмурившись, стою перед массивной дверью Морозова. Пытаюсь отыскать в себе хотя бы крупицу смелости.
Зачем я здесь?
Ответ вроде бы простой, но сама ситуация кажется настолько нереальной, что тело моё не слушается. Наконец, с резким выдохом, словно собираюсь нырнуть в ледяную прорубь, стучу. Дверь распахивается так стремительно, что я невольно отшатываюсь.
Виктор Алексеевич взмахивает рукой, приглашая меня в свои шикарные холостяцкие хоромы. На нём привычные чёрные брюки и белая рубашка, однако она небрежно расстёгнута наполовину, и я, как поехавшая, смотрю на бронзовую кожу и выраженные грудные мышцы.
Куда ты пялишься, Надя?