– Ты уверена, – говорю глухо, – что фотографии не смонтированы?
– Проверь, – спокойно отвечает мама. – И подписи проверь. И конверт. Проверь всё, – пододвигает ко мне обе папки. – Только сделай это быстро. Пока они не сделали следующий ход.
Я проверяю. В течение недели. И практически не сплю.
Юрист приносит заключение: определить подделку невозможно, даже если это она, то выполнена мастерски, подпись подтверждается. Архив храма подтверждает факт доступа в комнату в те часы: запись в журнале, подпись настоятеля, идентичный ключ в книгах учёта. Камеры внешнего наблюдения улавливают тот самый момент, где Дина принимает конверт из рук отца Василия; отец Василий божится, что там были «простые реликвии», но в тот же день копии «реликвий» оказываются у фонда. Тот самый юрист светится в логах входа на их сервер. Цепочка идеальная. Прямых доказательств вроде бы нет. Но косвенных достаточно, чтобы сложить пазл в картинку, которую я ненавижу.
Совет давит: «Мы видим риски. Вы слишком эмоционально вовлечены. Дайте нам внешнего управляющего хотя бы на переходный период». Представители фонда улыбается ровной улыбкой, конкуренты… такое ощущение, что молча злорадствуют. Мама тоже молчит, но её молчание как поручень, за который можно держаться, когда лестница качается.
А я хожу кругами, как загнанный зверь, и ненавижу каждую свою мысль.
Если это ложь – почему Дина мне ничего не рассказала? Почему ни одним словом не дала понять, что рядом с ней происходит какая-то возня? Она же не могла не заметить! Почему принимала ключ, почему брала конверт? Зачем? Ради кого?
А если это правда… То почему именно со мной она выстраивала тот хрупкий, чистый мир, где можно смеяться под снегом и говорить «всё будет по-настоящему»? Зачем смешивать то, что не смешивают?
Я ловлю себя на дурацких, болезненных мыслях: вспоминаю её телефон, наши диалоги, проверяю в памяти, не исчезала ли она на подозрительные часы. Становлюсь нелепым ревнивцем, каким клялся не быть. И мне стыдно – так же сильно, как больно.
А потом мама тихо кладёт мне на стол короткое сообщение, пересланное от кого-то из «доброжелателей»: «Если она ещё и забеременеет, вам поздно будет думать о браке. Наследники решают всё лучше любых договоров».
И я понимаю, что больше не могу терпеть.
Формулу, которой меня учили с детства, я знаю наизусть: защити компанию – потом думай о себе. Она звучит сухо, как инструкция к пожарному щиту. И я ненавижу её сейчас, как никогда. Потому что в эту формулу не помещается живой человек, в которого я успел… – я даже мысленно не договариваю слово. Но формула всё равно срабатывает.