Сначала ей платили медяками, яйцами, тканью, иногда дровами.
Потом стали приносить серебро.
Потом — уважение.
К уважению Лиара привыкала дольше, чем к бедности.
В Черном Клыке ее уважали за положение. В Элхорне — за руки.
За то, что эти руки останавливали кровь, вытягивали гной из ран, снимали лихорадку и не дрожали, когда надо было вскрыть ожог до живой ткани.
Сегодня руки тоже не дрожали.
Лиара сидела у стола в нижней комнате лечебницы и накладывала повязку на плечо кузнеца Барта, который умудрился уронить раскаленную скобу себе под рубаху.
— Я ж говорил мальчишке, держи ровнее, — ворчал Барт, глядя куда угодно, только не на собственную кожу. — А он дернулся. Вот и вышло.
— Конечно, виноват мальчишка, — сухо сказала Лиара.
— А кто?
Она обмотала плечо чистым полотном, затянула узел и посмотрела на него поверх ресниц.
— Барт, ему десять.
Кузнец насупился.
— В десять я уже молот держал.
— А сейчас тебе сорок семь, и ты все еще не научился надевать кожаный фартук, когда работаешь с раскаленным металлом.
В углу прыснула его жена, дородная Мира с тяжелой косой.
Барт оскорбленно засопел.
— Сколько должен?
— Две медные монеты и обещание, что до конца недели к горну ты не подойдешь.
— Да ты меня разорить хочешь!
— Хочу, чтобы у тебя плечо осталось на месте.
— Женщина, ты хуже налогового сборщика.
Лиара спокойно протянула ладонь.
— Две монеты.
Он поворчал еще для приличия, но заплатил.
Когда дверь за супругами закрылась, в лечебнице стало тихо. На несколько драгоценных мгновений. Лиара вымыла руки в тазу, сменила воду, проверила полки с травами и потянулась за списком заказов.
Серебролист почти закончился.
Кровоцвет тоже.
Зато ромашки было столько, что можно лечить весь городской совет от их вечного беспокойства за казну.
Лиара записала нужное ровным мелким почерком. Потом остановилась.
Почерк.
Она все еще иногда думала о письмах.
Реже, чем раньше. Уже не каждую ночь. Уже не каждый раз, когда видела алую печать или слышала имя советника Морра от проезжих. Но иногда память возвращалась без приглашения: темный стол, документы, голос Ардена.
“Я хотел тебе верить”.
Хотел.
Лиара медленно положила перо.
За три года она научилась не вздрагивать от прошлого. Почти. В первые месяцы ей казалось, что боль живет в теле отдельным зверем: свернется под ребрами и грызет изнутри, стоит лишь закрыть глаза. Потом зверь устал. Или она научилась кормить его работой, чужой болью, долгими днями и короткими ночами.
Теперь прошлое было шрамом.
Иногда ныло на погоду.
Иногда тянуло, если кто-то произносил вслух слово “дракон”.
Иногда кровило, если во сне она снова стояла босая на каменном полу Большого зала.