2
— Вам не кажется, Михаил Валентинович, что вопросы о моей личной жизни, — несколько мелких и плотных стежков на разорванном шве рубашки, — не ваше дело?
Иголка в моих пальцах слегка дрожит. Я не смотрю на Михаила Валентиновича, сосредоточившись на ткани, но кожей чувствую его удивленный взгляд.
Как посмела эта жалкая одинокая баба что-то против вякнуть?
Воздух в комнате отдыха вдруг становится гуще.
— Типичный ответ типичной неудачницы, — громко и несогласно хмыкает он.
Где-то за окном, во всю стену, мерцает ночной город — жёлтые огни окон, красные нити машин, холодная синева неона.
Я закусываю нижнюю губу до боли, зажмуриваюсь на секунду и медленно выдыхаю.
Внутри всё кипит, о я напоминаю себе: два года ипотеки. Квартальная премия. Ремонт ванной. Эта проклятая раковина, которая подтекает уже месяц. Раковина и старая сантехника побеждает мое достоинство.
Михаил Валентинович, как настоящий хищник с многолетним стажем чувствует мою уязвимость. Чувствует, что сейчас я — сладкая, беззащитная жертва, на которой можно как следует потоптаться. Поунижать. Полюбоваться своим превосходством.
Ох, лучше бы я осталась в главном зале, терпела пьяные разговоры бухгалтерши Люды и её бесконечные истории про кота, чем вот это.
— Михаил Валентинович, — я аккуратно протыкаю тонкую хлопковую ткань, делаю очередной мелкий, почти невидимый стежок, — есть всё же определённые приличия в обществе.
Я кошусь на него напряжённо и настороженно. Он стоит у окна, его мощный силуэт заслоняет часть городских огней. Свет лампы скользит по рельефу его плеч и подсвечивает грудь.
Сколько он часов тратит в тренажерном зале, чтобы вот так выглядеть в свои пятьдесят?
И почему другие мужчины в нашем офисе не следуют его примеру? Все они какие-то мелкие, пузатенькие, лысенькие колобки.
— Неприлично, например, интересоваться у сорокапятилетней женщины, почему она выбрала одиночество, — продолжаю я, голос звучит ровнее, чем я ожидала. — Или… так же неприлично стоять перед этой женщиной, которая у вас в подчинении, полуголым.
В уголках его губ — та же снисходительная усмешка.
— Ну, если в тридцать лет у тебя ещё, возможно, был шанс найти мужика, то сейчас, конечно, уже вряд ли, — произносит он раздумчиво, и его взгляд, тяжёлый и оценивающий, медленно проплывает по мне: от потупленной головы, по моему простенькому чёрному платью, до туфель на невысоком каблуке.
Я чувствую, как под этим взглядом платье вдруг кажется мне мешковатым, а причёска — унылой. Слышу, как он недовольно прищёлкивает языком.
Звук, с которым ставят крестик в анкете. «Не годна».