А потом я вспоминаю свой ипотечный договор. У меня еще два года ипотеки.
Понимаю. Я проиграла.
— Мне через пять минут надо вернуться к нашему дружному коллективу, — ехидно говорит Михаил Валентинович, не спуская с меня взгляда. Лёгкая тень падает на рельеф его живота. — Нужно будет поблагодарить вас всех за невероятно удачный второй квартал и за высокие показатели. В порванной рубашке я никак не могу появиться на сцене. Это некомильфо.
— Ну, наш дружный коллектив действительно показал высокие показатели в этом квартале, — почти машинально возражаю я и, покорившись судьбе, семеню к дивану. Сажусь на самый его край, с противоположного от босса угла. Аккуратно, как святыню, раскладываю рубашку на коленях. Нахожу разрыв — небольшой, но заметный, у шва по левому боковому шву. Достаю из сумки косметичку, а из неё — блестящий футляр-игольницу.
— А ты с какого отдела? — уточняет Михаил Валентинович, наблюдая, как я с дрожью в пальцах пытаюсь вдеть нитку в иголку.
Я возмущённо разворачиваюсь к нему, приподнимая брови.
— Вы даже не знаете, с какого я отдела?
Он пожимает плечами — мощные дельтовидные мышцы плавно движутся. И, не испытывая ни малейшего стыда, почёсывает ладонью грудь, поросшую седой тестостероновой растительностью.
— И, если честно, я даже не знаю, как тебя зовут.
От злости я все же вдеваю нитку в ушко иголки. Теперь надо завязать узелок.
— Позднякова Вера Николаевна, — тихо, но чётко говорю я, концентрируясь на узелке. — Старший менеджер отдела логистики.
— Не думаю, что тебе место в отделе логистики, — задумчиво произносит он, поднимается с подлокотника и неторопливыми, широкими шагами начинает расхаживать передо мной.
Останавливается у окна, глядя на город, его спиной к свету он кажется ещё более массивным и рельефным силуэтом. Потом разворачивается. Совершенно не стыдясь своего голого торса. Будто так и надо.
Будто он не видит во мне женщину, которую можно смутить мужской наготой.
— Знаешь, я в этой жизни не могу понять одну вещь.
— Что? — спрашиваю я, делая первый стежок. Ткань плотная, приходится нажимать с небольшим усилием.
— Почему мужья позволяют своим жёнам работать?
Я замираю на секунду. Потом протягиваю нитку.
— Я разведена. Уже как пятнадцать лет.
Слышу разочарованное цыканье.
Игла в моих пальцах замирает. Я поднимаю на него глаза. Страх потихоньку начинает вытесняться жгучим, неконтролируемым раздражением.
— Все настолько плохо? — он снова идёт ко мне, останавливается так близко, что его ширинка почти у моего лица. — И что в тебе не так, что ты столько лет осталась одна?