Сани остановились у крыльца. Вот я и дома.
На ступени выбежали наша экономка Марья Фоминична, женщина в годах, и несколько человек прислуги. У всех был убитый вид, глаза покраснели от слез.
— Что случилось? — спросил, отряхивая снег с воротника шинели.
— Батюшка ваш! — заголосила вместо приветствия обычно похожая на почтенную даму и соответственно себя ведущая экономка. — День не дождался! Отдал богу душу!
Я покачнулся. Ваня подхватил меня под локоть.
— Сердце? Он всегда жаловался…
Женщина, зябко кутаясь в теплый платок, часто закивала головой.
— Не смог доктор спасти. Как известие об Ольге Николаевне пришло, он сразу слег. Но крепился, надеялся вас увидеть перед смертью. И не сдюжил, — заплакала вмиг постаревшая экономка.
— О маменькином гробе позаботьтесь, — распорядился я, собрав все силы в кулак. — Шинель прими, — приказал лакею и прошел внутрь дома, печатая шаг по паркетам.
В обитой материей столовой было светло и жарко — калориферы грели. Зеркала завешены черной тканью. Потрескивали свечи в увесистых бронзовых канделябрах, пахло елеем и немного керосином от ламп в прихожей. На столе стоял горячий самовар и закуски. Нас ждали, я предупредил о своем прибытии телеграммой, а Петька-кучер не встретил, по всей видимости, доктора повез домой. Мне навстречу тут же поспешил с утешениями отец Андрей, наш приходской священник, выступавший за моим отсутствием в роли хозяина.
— Где отец? — спокойно спросил я, не подавая виду, хотя внутри все заледенело.
Я не только родителей хоронил, я себя прежнего тут, в Спасском, хоронил, детство свое — когда закрылась плиты над могилами матери и отца в зимнем приделе нашей церкви, почувствовал себя другим человеком. Быть может, из-за этого заметил какой-то особый надлом в нашем сельском священнике. Прежний я списал бы его на печальные обстоятельства. Но то — прежний. А нынешний не удержался от вопроса:
— Батюшка, чудится мне, не одно лишь горе нашей семьи повинно в вашем состоянии. У вас что-то случилось?
Отец Андрей всхлипнул, тронутый участием — тем более бесконечно драгоценным, ибо проявлено оно было в тяжелейшую минуту, в шаге от свежих погребений.
— Беда у нас в семье, Михаил Дмитриевич. Дочку мою, Ларису, вырвали обманом из-под родительского пригляда.
— Да как же такое возможно? — встрепенулся я, отводя взгляд от родных могил.
Рассказ священника меня неприятно поразил. За войной как-то позабылись странные, если не сказать, пагубные метаморфозы, затронувшие образованные классы, потрясения от политических процессов над молодежью, от всеобщего оскудения нравов, от того, как все перевернулось с ног на голову. Общество то рукоплескало убийцам, то отправляло своих юных представителей бунтовать народ, то считало нормальным, допустимым глумиться даже над институтом брака. Среди девушек утвердилась мода стремиться к разумной самостоятельной жизни на пользу народу. Не у всех, конечно, а преимущественно у тех, кто посещал разные курсы. Когда родители о таком узнавали, естественно, хватались за голову и принимались активно устраивать судьбу дочерей по проторенной дорожке. Сообщество нигилистов не смирилось, родился уродливый фиктивный брак, цель которого — вырвать девушку из-под родительской опеки.