— В политику не лез и не полезу. И тебе не советую.
Но как же?..
— Закрыли вопрос! — отрезал Дядя Вася и немного невпопад, противореча самому себе и явно уводя разговор в сторону, сказал: — Лучше вот о чем подумай: на кого все ж таки работал Узатис?
Думал я об этом, думал. Меня весьма тонко, расчетливо, хоть и непередаваемо жестоко вывели из игры в Боснии. В Вене как-то сумели догадаться о нашем плане раскачать Австро-Венгрию изнутри? Но австрийцы только себе навредили. Им уже приходится оправдываться. Моя мама женщина непростая, ее убийство Вене с рук не сойдет.
— А если не они? Кто тогда?
Не они?
Я задумался. В голове завертелись самые фантастические версии. Но ни одна не могла претендовать на сколько-нибудь правдоподобную.
Подозревать официальный Петербург? Это ж не в какие ворота не лезет.
Немецкую партию? Эта может, от нее любой гадости можно ожидать, но в случае с мамой явный перебор.
Революционеров? Им-то это зачем? Правда, Кравчинский воевал в Боснии, прежде чем вернуться в Россию. Мог быть знаком с Узатисом. Но это пересечение еще ничего не доказывает. Причина? Ее нет. Или я ее не вижу.
— Узатис мог действовать не из мести, не из корысти, а выполняя чей-то приказ, — подсказал Дядя Вася.
Высшие аристократические круги Европы, испугавшиеся или купившиеся на мою игру, что я готов объявить себя Балканским царем? Неужели кто-то готов на такое пойти? Чей? Чей приказ? Кто мог отдать столь чудовищное распоряжение⁈
— Вот я и говорю: не лезь в политику. Хотя… Мы в нее влезли сапожищами, когда расстроили все планы европейских держав. Как же муторно все это, Миша. И горько мне, что я втянул тебя в авантюру, а в итоге ты стал жертвой.
Вашей вины нет ни грамма. Это был моей выбор — бросить вызов возможному будущему и спасти славянство от страшной участи. Кое-что уже получилось, кое-что сделаем еще. Но за все в этой жизни приходится платить. Сперва Стана. Затем мама…
Я прервал наш мысленный разговор и уткнулся лбом в холодное стекло, за которым проплывали бескрайние русские просторы. Кому-то они могли показаться унылыми, а для меня ничего милее на свете нет. Родина! Скорее бы Спасское. Слезы снова навернулись на глаза, щекам стало мокро и еще холоднее. Нет ничего ужаснее, чем чувствовать себя виновным в смерти матери. Это убивающая мысль, как заноза, засела в голове, и я не мог ничего с этим поделать.
Крохотный лучик света во мраке печали сверкнул в Москве, где меня встретили двое старых знакомых. Ванечка Кашуба, возмужавший, в нарядной офицерском мундире с наградами, и… Клавка!