— Господа, я опоздаю на поезд в царствующий град Петербург, — попытался ее урезонить.
Тут же был подхвачен на руки и доставлен до нужного синего вагона — процессия с вознесенным над головами, напрягшимся отставным генералом уподобилась ледоколу, пробившему себе путь сквозь торосы человеческого зимнего моря. Следом поспешал Круковский с моими чемоданами, грозно шипя, как рассерженный гусь, на носильщиков-татар. Под негодующие причитания Клавки я был сдан на поруки растерянному кондуктору, впервые столкнувшемуся со столь экстравагантным способом прибытия важного пассажира.
— Ваше превосходительство! За столбик, за столбик! Ножку на ступенечку — аккуратненько, — подсказывал он, не зная за что хвататься — то ли за поручень, чтобы его протереть, то ли за мой локоть, то ли за мелочь, которую ему сыпали без счета все подряд, дабы в дороге не оставил меня своим попечением.
Я, слегка возбужденный хмелем всеобщего восхищения, энергично вскарабкался в сени вагона, оглянулся на провожатых, на обычную предпраздничную вокзальную толпу. На перроне под строгим приглядом полицейских и жандармов толкались рабочие, разъезжавшиеся по домам на Рождество. В руках тюки с подарками для родных — со сладким угощением с праздничных базаров и нарядной мануфактурой. На собравшихся меня проводить студентов-барчуков и прочую чистую публику поглядывали с интересом.
— Кого чествуют? Кака така важна птица пожаловала?
— Защитник Герцеговины!
Фабричный рабочий из мужиков, в ситцевой косоворотке под измазанной вонючей дрянью теплой поддевкой, но ходовой парень, выдал во всю Ивановскую перл, хоть стой хоть падай:
— Он, должно быть, любовник еный.
— Кто? Чей?
— Да герцогинин-то защитник. С чего бы стал он защищать ее, кабы промеж них ничего не было?
— Деревенщина ты серая, Герцеговина страна, а не баба! — подняли болтуна на смех стоящие рядом заводчане.
— Поработаешь с мое 14 часов у ткацкого станка, посмотрю, какой из тебя умник получится! — окрысился фабричный на самого смешливого.
Краснощекий полицейский погрозил ему кулаком. Перронный кондуктор покатился от хохота, встревоженные пассажиры первого и второго класса возмущенно зашикали, молодцеватый станционный жандарм остался недвижим, тщетно пряча улыбку в густых усах.
Я прошел на свое место. Позади пытхел Клавка, бормоча под нос: «нашли себе полюбовничка». Ваня Кашуба, добровольно взявший на себя обязанности моего ординарца на время поездки, уже сторожил купе.
Раздался третий звонок, за ним свисток, паровик взвизгнул, лязгнули сцепки, колеса пришли в движение, лица провожающих и ожидавших другого поезда, восторженные, хмурые, веселые, озабоченные, поплыли назад. Меня ждал Петербург. Меня ждала судьба. Пан или пропал — без армии, без служения царю и Отечеству не вытянуть цепь, за которую ухватился.