— Выбрось Миша из этого уравнения царя, Родина превыше всего, — в очередной раз клюнул меня в мозг Дядя Вася.
Как же объяснить ему, что не могу я разделить Россию и Государя.
— Не боись, генерал: и без тебя найдутся разделители. И защитнички тоже будут, похуже врагов. Не о самодержце нужно думать, а о том, что мы замыслили.
На Знаменской площади у Николаевского вокзала, как всегда, царило столпотворение извозчиков и лихачей. Первые в характерных квадратных шапках из сукна или бархата, вторые в лихо заломленных «боровках» с синим верхом наперебой весело кричали прибывшим на московском поезде:
— Поедем, барин! Резвая лошадка — прокачу!
Я знал, что лихача меньше чем за три рубля не взять, а несолидного седока он может и вовсе ошарашить ценой, чтобы не лез. Прошел мимо, лишь облизнувшись на чудесные пары кровных рысаков и ладные сани с острыми полозьями.
— Ваше Превосходительство! — заступил мне дорогу улыбающийся возница в «волане» с лисьей опушкой, подпоясанный узорчатым ярко-синим поясом. — Куда ж это вы? Негоже народному генералу к «ванькам» садиться. Извольте ко мне. Денег не возьму.
Он гостеприимно откинул лосиную шкуру, открывая свою «эгоистку» на одну персону.
Я довольно крякнул, уселся.
— Ваня, — окликнул ординарца. — Берите извозчика, буду ждать вас в доме графа Адлерберга, Фонтанка, 20.
— Но, залетные! — закричал лихач.
Он ловко выкрутился из экипажной неразберихи и еле-еле разминулся с удалой тройкой, когда выезжал на Невский. Мимо нас под звон серебристых колокольчиков просвистел расписанный цветами и петухами экипаж с развеселой компанией из шести человек, громко распевавших песни. Его кучер в русском кафтане и шапке с павлиньими перьями обернулся, чтоб погрозить кулаком, но, заметив меня, тут же стушевался, наш возничий расхохотался и взбодрил рысаков:
— Давай, голубчики!
Сани набирали ход. Мы обогнали конку с вагоном-империалом — его тянула в сторону Дворцовой площади понурая лошадь. Звенел колокольчики на пружинке кондуктора, с верхнего этажа доносился грохот — это пассажиры выбивали дробь ногами, пытаясь согреться. По тротуарам двигались печальные женщины, закутанные до бровей.
По левую руку в просвет улицы виднелись пустыри и дровяные склады.
— Глазам не верю, никак Пушкинская? — удивился Дядя Вася. — Не застроена еще…
Не Пушкинская, а Новая. Что вас так удивило?
— Бывал здесь, когда город на Неве защищал.
От кого?
— От немцев, от кого же еще?
Вы немцев допустили до Петербурга? Как же вы посмели⁈
— Так вышло, — извиняющимся тоном ответило мое второе Я. — Но зато вломили им от души .