В дверь, ведущую в офицерские помещения, отчаянно колотили — вероятно, ее заклинило, и дежурные офицеры пытались выбраться. Почему они не воспользуются окнами?
Я осторожно спустился на завал из покореженного дерева и кусков гранита, поставив канделябр на край уцелевшего паркета. Потянулся к ближайшему раненому, стонавшему и держащемуся за голову. Из ушей текла кровь.
— Контужен? Давай, братец, выбираться, — подал ему руки, не обращая внимания на труху, сыплющуюся сверху из дыры в потолочном своде, и молясь, чтобы не наступить на кого-то, невидимого под грудой обломков.
— Нога! Ногу зажало!
Мне пришлось поднатужиться и отвалить в сторону тяжелый кусок деревяшки, выглядевший так, будто ее сунули в жернов. Обхватил солдата под мышки, вытащил из провала и усадил рядом с канделябром.
Через выбитые взрывом широкие арочные стеклянные двери и окна, смотревшие на внутренний Парадный двор и караульную платформу с поврежденной будкой часового, было видно, что возле нее толпились солдаты без касок. Какой-то офицер громко выкрикивал приказание разобрать ружья. Человек шесть, только-только чудом выбравшиеся во Двор из разгромленного помещения, побрели назад в гауптвахту, шатаясь как пьяные.
— Ружья в коридоре, — зачастил приходящий в себя рядовой с серебряной медалью «За храбрость» на георгиевской ленте. — Мне нужно туда.
— Сиди уже, — одернул его строгим голосом, поглядывая, на пробивающихся через завал солдат, движущихся подобно сомнамбулам и ничего вокруг не замечающих. — Как тебя звать? Где награду получил?
— Рядовой Абакумов. Турецкая кампания. Горный Дубняк, — ответил солдат и встал, чтобы присоединиться к однополчанам.
— Братцы, какие ружья? — крикнул я гвардейцам в ободранных окровавленных мундирах. — Товарищам своим помогайте!
— Вашество! — хриплым голосом ответил мне унтер-офицер с нашивками ефрейтора, с огромной ссадиной на лице. — Мы в карауле! За смертью разводящего с постов нас может снять только караульный начальник или Государь Император. Поручик Савицкий приказал занять пост № 1.
Столь скрупулезное следование Уставу и верность долгу произвели на меня неизгладимое впечатление — никаким нигилистам не сломить русского солдата, не поколебать его высокого воинского духа! Я не стал спорить с гвардейцами, уже скрывшимися в темном коридоре, и полез за новым раненым. Через несколько минут финляндцы вернулись с ружьями и поспешили на улицу, чтобы занять пост у входа в караульное помещение. Вытащенный мною из провала рядовой Абакумов встал возле знамени за отсутствием знаменщика — у разбитого вдребезги окна, из которого основательно дуло холодом.