— Что находится под столовой?
— Кордегардия.
— Идем вниз, посветишь.
С улицы донесся двойной звук колокола.
— Это часовой звонил из караульной будки, сигнал «в ружье!», Ваше Высокопревосходительство, — лакей дрожащим голосом повысил меня в чине, не разглядев впотьмах.
Кто-то крикнул:
— Нас убили!
Лакей покачнулся:
— Заберите канделябр, мне дурно, сейчас упаду.
Он приблизился, держась за стенку, протянул мне светильник трясущимися руками, узнал.
— Как же так, Михаил Дмитриевич, как же так?
— Каком кверху, — сердито буркнул я и, взяв канделябр, поспешил через весь коридор к лестнице, ведущей вниз.
Часовой мне мешать не стал, лишь крепко сжимал ружье, по его лицу катились капли пота, губы слегка подрагивали, но в глазах читалась решимость защищать свой пост до конца. Я одобрительно ему кивнул и начал спускаться.
Первому этажу досталось куда сильнее второго. Его заволокло постепенно оседающей пылью, на стенах и колоннах виднелись трещины и дыры от вылетевшей кусками штукатурки, под ногами трещали обломки дверей, поскрипывала кирпичная крошка, а из густой темноты слышался непрерывный стон и слабые крики. На полу лежал окровавленный лакей, я наклонился проверить — пульса не было, мертв. Чем его приложило? Дверным полотном?
Многое повидал на войне, довелось наблюдать душераздирающие сцены, но даже меня проняло от зрелища, представшего передо мной в бывшей кордегардии в слабом свете канделябра. Смрад, стоны, пыль столбом, из груды обломков торчала кисть, пальцы шевелились, но выбраться самостоятельно человек не мог. «Братцы, родненькие, на помощь!», «Ой, убило!», «Меня завалило!», «Тошнехонько мне, голова!» — слышались из разных углов глухие вскрики. Из порванных водопроводов хлестала вода, гранитные плиты пола вздыбило, разбило и разбросало взрывом, потолок рухнул, и главная гауптвахта провалилась в подвальное помещение, превратившись в месиво из расщепленных балок перекрытия, каменных блоков, извести и человеческих тел. В середине провала виднелась дыра, и в нее свисал вниз головой труп. А вокруг десятки пострадавших! Мертвых и раненых. Изуродованных до неузнаваемости, с оторванными руками и ногами, или еще больше подававших звуки. В солдатских мундирах! Кому понадобилось убивать караульную гвардейскую роту⁈
— Степан Халтурин. Рабочий-столяр. Таскал динамит в подвал. Сбежал перед подрывом, — сообщил мне Дядя Вася севшим от волнения голосом.
Вы знали⁈
— Сейчас вот вспомнил. Ладно, разборки побоку, давай живых вытаскивать, не ровен час полыхнет!
Слава богу, ни дыма, ни огоньков пламени я не заметил. Хотя на каминной полке часы застыли на отметке шесть часов двадцать две минуты, драгоценные секунды уплывали. Генерал прав: сейчас не время предаваться разговорами и горю, нужно думать о живых.