— Господа, мы накануне прорыва, если объединить усилия, — уверенно заявил я братьям. — У нас есть все необходимое, осталось только воплотить. Я понимаю, что на разработку реального прототипа уйдет немало времени, но когда известны все параметры технической задачи, когда я даю вам гения, вместе с которым вы, Владимир Степанович, горы свернете, мы сможем на годы обогнать конкурентов.
— Да, но деньги⁈ — напомнил о главном Петр Викторович, не витавший в облаках технического прогресса, а занимавшийся скучным, но необходимым делом поддерживать завод на плаву.
— Готовы продать мне треть паев завода? Заплачу ровно столько, чтобы увеличить производственные мощности вдвое.
Братья посовещались и согласились.
— Другому мы бы отказали, Михаил Дмитриевич, но только не вам. Скобелев — это же высшая марка!
Марка маркой, но вынь да положь 800 тысяч кредитных рублей. Таких денег у меня пока не было, договорились о поэтапной оплате. Одна надежда на то, что удастся быстро запустить прииск. В противном случае придется подтягивать московские капиталы, а над этим предстояло еще работать и работать. Но как бы то ни было, «Максим» свой мы получим! Обойдем англичанку на вороных!
Меня не пригласили ни на один «бешенный» бал в Зимний дворец в разгар мясоеда, но попал я туда в итоге как почетный гость, а не жалкий проситель, ожидающий царской кары, — через Салтыковский подъезд. Часовой в караульной будке сверкнул с одобрением на меня глазами, не смея двинуть головой, но позволив себе чуточку приподнять выше кончик штыка, чтобы отдать мне дань уважения. Лакей подобострастно принял шинель, флигель-адъютант расшаркался в поклонах, провел на второй этаж в личные покои императора, в его кабинет.
Царь в венгерке с желтыми шнурами, усталый и печальный, встретил меня, сидя в кресле. В окно ломилась свинцовая петербургская хмарь, в серых сумерках еле угадывался тускло мерцающий шпиль Адмиралтейства, а со стены, с портрета, на меня смотрели оловянные глаза Николая I — казалось, от них негде укрыться.
— Садись, Михаил, — довольно неожиданно оказал мне честь Александр.
Упрашивать себя не позволил. Осторожно примостил афедрон на краешек стула, ожидая разноса.
И он состоялся.
Император в выражениях не стеснялся, изменяя своей обычной обходительности, и вставил мне крепкий пистон за нелепые, по его словам, политические демонстрации в Париже. Мол, не позволено военным, тем более генералам, выступать с общественными речами.
Я надулся, нисколько не считая себя виновным.
— Хотел лишь предупредить о немецкой угрозе.