Sea Harrier — не взлетают. Sea King — ограничение. Эскадра — возвращается или гибнет.’
Генерал спокойно сказал:
— Этот танкер — сердце британцев, его груз это кровь.
Потом появился Sea King — как странная белая птица на чёрном фоне.
«ПЛО британцев. Если убрать: » San Luis’ может выйти на дистанцию атаки.’
Генерал задумался:
— А «Conqueror»?
«Сейчас покажу, — сказал „Друг“.»
На экране появилась тёмная, вытянутая тень. Не корабль — хищник. Гладкий, тяжелый, безмолвный.
«HMS „Conqueror“. Вероятность обнаружения её аргентинскими средствами: менее 15%. Вероятность успешной атаки по крупной цели: 70–90%. Рекомендация: избегать вхождения в его зоне действия. Приближение: равнозначно угрозе „мгновенной гибели“.»
Я почувствовал, как воздух стал холоднее. Генерал сложил руки:
— Вот, Костя. Вот почему нам нужно видеть всю игру одновременно.
— Да, — ответил я.
— Ты понял все?
— Да.
— Тогда скажи это вслух.
Я вдохнул:
— Чтобы победить или даже выжить, необходимо:
1. Отключить спутники.
2. Захватить «Conqueror».
3. Пресечь снабжение.
4. Ослепить все ПЛО.
5. Дать возможность «Sun Luis» ударить по «Инвинсиблу», а потом и по другим кораблям британской эскадры.
Генерал мягко улыбнулся — редкий жест.
— Правильно.
Потом добавил:
— И всё это нужно сделать тихо. Так, чтобы никто не понял, что это сделали мы.
Картинка медленно погасла.
Посольство СССР в Гаване пахло привычно и неприятно одновременно: полиролью по дереву, бумажной пылью и чем-то, что всегда просачивается из служебных помещений. В коридоре лениво гудел вентилятор, разгоняя жару по кругу, как будто она была служебной информацией и её тоже нельзя было выпускать наружу.
Меня вызвали без лишних церемоний. Не «зайдите, когда будет время», а по-взрослому: через дежурного, с точным временем прибытия. Я уже знал, что это значит. Когда резиденту хочется поговорить — он не ждёт, пока у тебя появится окно. Он сам его вырезает в твоем графике.
Кабинет у Рыжова был там же — на втором этаже, окна — в сад с пальмами. На подоконнике — неизменная чашка с остывшим чаем и пепельница, которая видела больше нервов, чем некоторые оперативники. Пётр Тимофеевич поднял голову от бумаг, посмотрел на меня, и кивнул на стул.
— Садись, Константин… Борисёнок, — произнёс он неторопливо, словно пробовал фамилию на слух. — Не люблю, когда в моём кабинете люди стоят. Сразу кажется, что они или торопятся, или боятся.
Я сел. Кожзам на кресле был тёплый и чуть липкий — кондиционер в посольстве работал по настроению, как и всё на Кубе: сегодня чуть жив, завтра в коме.