Таким старого друга Рем ещё не видел. Он не заикался, не медлил — говорил вдохновенно и яростно, и каждое слово молодого воина попадало прямо в сердца соплеменников.
— К оружию! — вдруг рявкнул Вилле Корхонен. — Я не намерен ждать ни единого часа! К оружию!!! Корхонены созывают Эдускунту!
Саами повскакивали со своих мест, опрокидывая лавки и табуреты, они потрясали кулаками, кричали «Айе!» и ‘ К оружию!’ — и поодиночке и группами покидали пиршественный зал. На месте остались только охранники, Микке Ярвинен, Анники, ортодоксы и сам глава клана. Он ткнул своим узловатым пальцем во Флавиана:
— Если то, что я о вас слышал, брат Флавиан, правда — то ваша помощь будет совсем нелишней.
А Рем подумал, что этот старик с дальней окраины Империи, похоже, очень много чего слышал и знает. И это настораживало и давало надежду одновременно.
Что такое Эдускунта? Это собрание всех саами, которые могут держать в руках оружие. Правом голоса на Эдускунте обладают все свободные хозяева. Такая формулировка была прописана в «Дороге Лебедей», а потому — в огромном доме с золотой крышей на собрании могли присутствовать сотни и тысячи вооружённых северян, а на помосте из вызолоченных дубовых брёвен — только главы великих кланов и свободных родов — те, что сумели добраться до Байарада и теперь могли держать слово перед народом. Почему так? Потому что саами очень бережно относились к понятию свободы. «Свободен лишь тот, кто может самостоятельно принимать решения и справиться с их последствиями» — так гласила «Дорога Лебедей».
Вассальную присягу приносили и в этом суровом краю, и главы семи великих кланов отличались от герцогов Запада только тем, что их подданные были разбросаны по всему Северу. Семьи, присягнувшие Корхоненам, можно было встретить и в тундре, и у Дымного перевала, и в окрестностях Байарада, бок о бок с зависимыми от Ахо, Ранта, Сорса или Линдстрёмов поселенцами. Свободные роды обычно селились в отдалённых местах, в тех самых оазисах у горячих озёр или рядом с залежами полезных ископаемых — и именно поэтому могли сохранять свою автономию. Из такого рода, например, происходил отец Микке Ярвинена, взявший в жёны одну из племянниц Вилле Корхонена в своё время. Ярвинен и значило — Озёрник, человек с озера.
Чем больше Рем погружался в хитросплетения северной политики — тем сильнее убеждался в том, что никакой демократией тут и не пахло! Это была всё та же олигархия, или, если угодно — аристократия, просто замершая в своём зачаточном, семейно-клановом варианте. Все иллюзии о прекраснодушных дикарях и мечты о царстве первобытной свободы, которые пытались рассказывать некоторые лекторы в Смарагдском университете, оказались не более чем очередной болтовнёй, сочинениями кабинетных учёных.