Элина похолодела ещё сильнее, хотя казалось, куда уж. Последняя строка будто расколола её на две части.
«Не солги, назвавшись не своим именем».
Она — Марина. Но тело — Элина. Имя на бумагах — Элина. Слухи — об Элине. Долги — Элины. Дом зовёт — хозяйку… Элину?
Она сжала край страницы. Пальцы дрогнули.
— Я не… — она запнулась. — Я Элина Ротт.
Слова прозвучали тяжело, как признание, которое она давала не людям — стенам.
Голубой огонь на свече стал чуть мягче. В нём появилась едва заметная желтизна, как если бы дом принял .
Шёпот снова прошёлся по балкам.
— Тогда… держи… — и будто в ответ что-то стукнуло в кладовой. Не страшно, не угрожающе — как если бы с полки упал мешочек.
Элина не хотела туда идти. Но выбор был прост: либо она найдёт правило, либо правило найдёт её.
Она вошла в кладовую, подняв свечу. Тьма там была гуще, холод цеплял за щиколотки, как вода. На полу действительно лежал мешочек с травой — завязанный красной ниткой.
Красная нитка. Та самая, которой в земной жизни бабушки «от сглаза» перевязывали запястья, а Марина улыбалась и думала: «Главное, чтобы давление не прыгало». Сейчас улыбаться не хотелось.
Она подняла мешочек. Запах ударил в нос: полынь, зверобой, что-то смолистое, и ещё — едва уловимый металлический привкус, будто рядом стояла ржавчина.
Элина не знала местных ритуалов. Но она знала: полынь — горечь, зверобой — «от дурного», смола — чтобы закрепить.
— Ладно… — прошептала она. — Ладно. Ты хочешь, чтобы я… что? Успокоила тебя?
В кладовой что-то прошелестело, словно согласие.
Элина вернулась в зал, поставила свечу на стол и, стараясь не думать о том, что за её спиной может стоять невидимое, быстро начала действовать. Пальцы сами вспоминали порядок действий — не магический, а бытовой: сначала подготовка, потом обработка, потом контроль.
Она нашла старую железную миску, высыпала туда щепоть травы, чиркнула кремнём. Свеча вспыхнула обычным огнём — желтым. На секунду. Потом снова полезла синевой, но уже не такой мёртвой.
Трава задымила. Запах стал густым, горьким, но в нём была странная ясность — как в аптеке, когда открываешь шкаф с сухими сборами.
Элина прошлась с дымящей миской по залу, вдоль стен, у печи, у дверей. Не потому, что верила, а потому, что нуждалась в действии — любое действие лучше ожидания.
— Я не знаю, что ты такое, — сказала она, глядя в темноту. — Но я буду здесь жить. И работать. И если ты хочешь тепла — придётся его заслужить.
Слова были дерзкими. Она сама это понимала. Дом снова скрипнул — но теперь скрип был… не злой. Скорее, заинтересованный.