Элина вцепилась в ключ, будто железо могло передать ей хоть каплю уверенности. Пальцы ломило от холода — не просто мороз, а чужой , намеренный. Ключ обжигал так, словно был вынут из снега, пролежавшего века.
— Хорошо, — прошептала она, заставляя себя дышать ровнее. — Хорошо. Ты хочешь поговорить.
Глупо. Нелепо. Но в аптеке она научилась разговаривать и с теми, кто в панике, и с теми, кто в бреду, и с теми, кто «ничего не боится», пока не подскочит давление. И сейчас, когда стены слушали, а тьма двигалась, она вдруг поймала себя на том, что ищет правило , как ищут инструкцию к препарату: противопоказания, дозировка, побочные эффекты.
Свеча в её руке горела голубым, как спиртовка — красиво и неправильно. Этот огонь не давал тепла, только светил и подчеркивал, как в зале пусто… и как всё равно кто-то рядом.
Между столами шевельнулась тень. Не шаг. Не силуэт. Скорее — складка воздуха, как когда жар поднимается над асфальтом. Только здесь было не жарко, а ледяно.
— Хозяйка, — выдохнул шёпот. Слово рассыпалось по балкам, по паутине, по щелям.
Элина проглотила страх. Если отступит — дом съест её живьём, сначала нервы, потом волю, потом тело.
Она подняла подбородок и сказала вслух, отчётливо, как диктуют пациенту:
— Я здесь. Я хозяйка. И я не уйду.
В ответ залагали доски. Где-то в глубине таверны раздался тихий скрип, похожий на довольный смешок.
Огонь на свече дрогнул и вытянулся вверх — словно кто-то поднёс к нему невидимую ладонь.
— Не… уйдёшь… — прошелестело. — Обет…
Слово «обет» ударило неожиданно. Она и раньше видела это в бумагах — мельком, на полях, там, где чернила расплылись. Тогда показалось пустым формальным выражением. Сейчас дом произнёс его так, будто это был замок на горле.
— Какой обет? — выдавила она.
Шёпот, вместо ответа, усилился. Он стал похож на листание страниц, на шелест мешочков с травами, на звук, который делают сухие листья в руках фармацевта. И этот звук потянул её — не телом, а вниманием — к стойке.
Там, где днём лежали бумаги, теперь лежала одна раскрытая книга. Элина не помнила, чтобы оставляла её открытой. Не помнила даже, чтобы находила книгу — а она была: толстая, в потёртой коже, с перекошенным ремешком.
Она сделала шаг, осторожно, не сводя глаз с темноты между столами.
Ещё шаг.
Дом молчал.
Лишь свеча продолжала гореть чужим цветом и освещала страницу, на которой крупным, почти детским почерком было выведено:
«ОБЕТ ОЧАГА. Не выгоняй гостя в ночи. Не закрывай огня от того, кто пришёл с дороги. Не солги, назвавшись не своим именем.»