— Ты, уж, давай не дохни… — взгляд Эрика становится обеспокоенным. — Что он там, кстати? Не быкует больше?
— Хер его знает. — Я раздражённо ломаю зубочистку и швыряю её на стол. — Я ему как бабок перевёл, сразу в бан кинул, чтобы кровь мне не сворачивал. Как прожрёт — так появится.
— Вот не неймётся же человеку. Четырнадцать лет сидел. Вроде, ходи и радуйся жизни… Ему же, кстати, даже шестидесяти нет, вроде? Ещё и жениться может.
Скривившись, я наблюдаю, как грудь Эммы нависает над столом, когда она ставит графин с лимонадом.
— Он по саунам с братвой и шлюхами таскается. Нахер ему жениться.
— А завод ему тогда зачем? Там же головняков выше крыши, в которых он ничего не понимает.
— Потому что тупой, как чёрт, и башкой в девяностых застрял. Думает, что дела по-прежнему рамсами решаются. Да они и тогда-то не решались, иначе завод бы в такой жопе не был.
При мысли о батиных попытках отжать завод, я снова завожусь и хочу курить… Сука… А ведь только час назад решил бросить.
— Вам что-нибудь ещё принести?
Я поднимаю голову и упираюсь в вопросительный взгляд Эммы.
Сколько ей всё-таки? Кожа, выражение глаз — как у школьницы, а всё, что ниже, — лет на двадцать пять. Хотя сейчас соплюхи такие развитые, что хер проссышь их возраст. Бля, надеюсь, ей есть восемнадцать. Я только недавно узнал, что несовершеннолетних официантами берут.
— Счёт принеси. И найди сигареты, а? Может, кто-то из ваших местных курит.
— Ладно… — неуверенно кивает она, явно растерявшись. — Сейчас попробую.
— Давай… — взгляд ненароком проваливается в вырез её рубашки, и приходится силком его оттуда вытаскивать.
Нет, вдруг ей реально пятнадцать? Я когда был пиздюком, видел, как сосед с первого этажа свой хер сопле восьмилетней за гаражами показывал и зазывал: мол, не бойся, потрогай. А та ещё с отклонениями какими-то была… Короче, зрелище было такое мерзкое, я на всю жизнь запомнил. Помню, даже к бате побежал. Он отмахнулся: нехуй ныть, собирай чеграшей и сам разбирайся. На следующие сутки я и ещё трое пиздюков с улицы этого мудозвона нашли и битами отпиздили. Рёбра переломали, харю — в месиво, яйца я ему лично пяткой отбил. Как тот не сдох — хуй его знает. Зрелище было настолько отвратным, что я потом блевал весь вечер. Короче, педофилом быть неохота.
Протянутая пачка заставляет меня снова задрать голову.
— Вот, пожалуйста, — обходительно блеет Эмма. — Не знаю, курите ли вы такие, но лучше ничего не нашлось.
Ой, да хули гадать о её возрасте, когда можно спросить.
Я вытряхиваю сигарету из пачки и возвращаю ей.
— Слушай, а тебе сколько?