— Н-не читаю…
Газеты читали папа и дядя Серёжа. Кадет Солонов предпочитал книжки о приключениях сыщика Ната Пинкертона или «Пещеру Лейхтвейса». Ну и, конечно, «Гения русского сыска»[1].
— Эх, ты!.. — впервые укорил Петя Ниткин приятеля. — Бомбисты — те, которые три года назад людей подвзрывали, городовых, чиновников — ну, когда беспорядки-то были? Что, забыл всё, что ли?
Три года назад Федора Солонова, ученика военной гимназии тихого и провинциального Елисаветинска, заботили совсем другие материи; хотя и их тихий юг не обошла мятежная гроза. Правда, вылилось это в один-единственный погром на рынке; начался он с того, что заполыхал полицейский участок, ну а потом пошло-поехало, и останавливали всё это солдаты всё того же Семеновского полка. Но «буза» или даже «беспорядки» — они «беспорядки» и есть, не более того. Не «мятеж», не «восстание», не «революция». Настоящая «смута» гремела где-то далеко-далеко, в столицах, в Петербурге, в Москве, в Варшаве, но не у них.
Поэтому «забывать» Феде ничего даже и не пришлось.
— Так это ж злодеи, значит! — возмутился он. — На станции утром два взрыва — там же народу-то сколько! Кто в город едет, кто из города!
— Вот именно, — понурился Петя. — Как подумаю, сколько там… сколько их…
— Поймают этих бомбистов! — Федя стукнул кулаком в ладонь. — Непременно поймают!
— Может, и поймают, — вздохнул всезнающий Нитки. — Ловили уже, случалось. Вот, как-то раз, аж семнадцать человек поймали, да только почти всех и отпустить пришлось.[2]
— Как же так? — поразился Федор.
— Да вот так, — уныло сказал Петя. — У нас же невинных не сажают. Доказательства нужны. Железные. А их, видать, не было…
Да, в «Гении русского сыска» всё выходило совершенно не так.
Они ещё довольно долго сидели так, у окна. Дым от взрывов рассеялся, но теперь на станции полыхал пожар, который погасить удалось только к вечеру.
Занятий в тот день больше не было, лишь какое-то время спустя Ирина Ивановна вывела истомившихся мальчишек на плац, к гимнастическому городку. Сама она облачилась в широченные парусиновые шаровары и самолично повела седьмую роту на штурм полосы препятствий.
— Ой, мама… — простонал бедняга Ниткин, глядя на шесты и канаты, по коим предстояло взбираться. — Я ж ни в жисть…
Однако госпожа Шульц, похоже, кое-что понимала, поскольку быстро и лихо разбила отделения на «команды», каждому дав своё дело. Пете Ниткину и ещё двух смахивавшим на него сложением и полным отсутствием «ухватки» кадетам из второго и третьего отделений было велено бежать следом за своими, составляя список, кому что удалось, каковой потом надо было оформить как «донесение о боевых действиях».