— Пужливая какая, — заметил он негромко. — Ровно мышка. Зато старательная, а в остальном пообвыкнется. Главное, что не сбежала, как те прохвосты.
Малая гостиная оказалась уютной комнатой с низкими потолками и тёплыми кремовыми обоями, совсем не похожей на парадный холл с его двухэтажным размахом.
Здесь всё было камернее, человечнее. Небольшой камин из тёмного камня, сейчас холодный, но явно помнивший множество зимних вечеров.
Пара глубоких кресел с чуть потёртыми подлокотниками, в которых хотелось утонуть и забыть о делах. Диван у стены, на который опустилась Надя, устроившись в углу и подобрав под себя ноги.
За окном расстилалось озеро, спокойное и гладкое в послеполуденном свете, и солнечные блики играли на воде, словно кто-то рассыпал по поверхности горсть серебряных монет.
Баржа грузчиков уже скрылся за мысом, и у причала остался только наш катер, одиноко покачивающийся на лёгкой волне.
Где-то там, в глубине озера, плавала Капля. Я чувствовал её присутствие через нашу связь — ощущение радости и любопытства накатывало лёгкими волнами. Она исследовала новые воды и была в полном восторге от их размеров и глубины. Синее озеро после городских каналов Синеозёрска и проток Трехречья, казалось ей, наверное, целым океаном.
Волнов взял одну из розовых чашек и повертел её в руках, разглядывая рисунок. Лицо его приобрело странное выражение, мечтательное и немного смущённое одновременно.
— А ничего так посудка, — сказал он с неожиданным одобрением. — Весёленькая. Цветочки, розочки. Глашеньке моей такое по душе пришлось бы, она любит, когда ярко и нарядно.
Я вспомнил расписную кружку, которую Волнов показывал у себя на пристани. Тоже с цветочками и птичками, только попроще, без позолоты. Он тогда весь светился от гордости, хотя и пытался делать вид, что ничего особенного. Глаша, значит. Повариха из столовой Добролюбова, прочно поселилась в сердце старого речника.
Надя бросила на меня вопросительный взгляд, но я только чуть качнул головой. Потом объясню.
— Иван Петрович, — сказал я, — забирай этот сервиз себе. В подарок.
Волнов вскинул голову и уставился на меня так, будто я предложил ему императорскую корону.
— Да ты что, Данила! Это ж барская посуда! Куда мне такое?
— Мне он без надобности. А Глаше, говоришь, понравится.
Волнов покраснел так, что румянец проступил даже сквозь загорелую кожу.
— Ну, это… — он замялся, не зная куда деть руки. — Нет-нет, неудобно как-то. Я ж не за подарками сюда ехал.
— Считай это памятью о нашей победе, — сказал я. — О пиратах, о суде, о возвращении усадьбы. Мы вместе через это прошли.