— Давление! — закричал он, и голос его сорвался на визг. — Свидетеля запугали! Это очевидно! Требую расследования обстоятельств! Этот процесс превращается в фарс!
Он ткнул пальцем в мою сторону.
— Этот человек оказал давление на свидетеля во время перерыва! Показания получены незаконно!
Рыбин взял молоток и ударил по столу. Звук разнёсся по залу как выстрел.
— Господин адвокат! — голос его загремел, перекрывая шум. — Ещё одна подобная выходка, и я прикажу удалить вас из зала!
Красовский замер с открытым ртом.
— Свидетель дал показания под присягой, — продолжал Рыбин. — По собственной инициативе. Суд не усматривает оснований ставить эти показания под сомнение. Суд принимает их к рассмотрению.
Красовский стоял несколько секунд, словно не веря услышанному. Потом медленно опустился на стул. Он достал платок из нагрудного кармана и промокнул лоб, и руки его заметно дрожали.
Театральность, которая так хорошо работала утром, теперь играла против него. Он переигрывал в отчаянии, и публика это видела.
Марина вернулась на своё место. Она шла медленно, глядя в пол. Села, сложила руки на коленях. Не смотрела ни на кого.
«Громкая тётя больше не громкая», — тихо заметила Капля в моём сознании. — «Грустная тётя. Капле её жалко.»
Мне тоже. Своим поступком, Марина вернула к себе уважение. И судя по разговорам в зале, не только моё, но и всего Трехречья.
Прокурор поднялся со своего места. Лицо его было по-прежнему невзрачным, но в глазах появился блеск.
— Ваша честь, позвольте подвести итог.
Рыбин кивнул.
— Показания госпожи Гриневской подтверждают версию обвинения, — прокурор говорил чётко, размеренно, загибая пальцы. — К ним добавляются показания госпожи Светловой, потерпевшей. Показания свидетелей захвата пиратской базы. И, наконец, собственное признание подсудимого при задержании.
Он сделал паузу и посмотрел на Бориса.
— Вина подсудимого очевидна и полностью доказана.
Рыбин кивнул, листая бумаги перед собой. Лицо его было сосредоточенным. Столичный адвокат больше не производил на него впечатления.
— Суд удаляется для вынесения приговора, — объявил он и стукнул молотком.
Публика зашумела, задвигалась. Напряжение спало, и люди заговорили в полный голос, обсуждая увиденное.
Надя сжала мою руку.
— Мы выиграли? — спросила она тихо.
Я посмотрел на Красовского, который сидел за столом защиты с каменным лицом, уставившись в пустоту. Потом на Бориса, бледного и неподвижного на скамье подсудимых.
— Ещё нет, — ответил я. — Но почти.
Зал ждал.
Публика переговаривалась вполголоса, но без прежнего оживления. Напряжение сменилось чем-то другим, тяжёлым и давящим. Все понимали, чем закончится дело. Вопрос был только в том, насколько суровым будет приговор.