— Обидно, — сказала Аннета, и голос у нее был слабым и едва слышным. — Я ведь толком так еще тебя и не узнала. Ты умеешь быть разным, но всегда любимым. Наверное, это наказание за то, что я слишком много плакала от счастья. Прошу о единственном — не смотри на меня, как будто прощаешься. Как угодно, только не так.
Я готов был выть, орать, биться головой о стену, чтобы избавиться от чувства отчаяния. Какие слова утешения можно сказать женщине, которую любишь, когда она умирает на твоих глазах⁈ А ты, способный объявлять войны, менять на свое усмотрение законы, возносить людей, отправлять их на каторгу и даже казнить, ничем, совсем ничем не можешь помочь⁈
— Даниэль, сейчас принесут то ужасное лекарство, от которого вначале сгорают внутренности, а затем долго, до рвоты, тошнит. И мне не хочется, чтобы ты видел, как я буду выглядеть.
Что я мог сказать ей в ответ? Оно — единственное, которое дает хоть какой-то шанс на выздоровление, как дружно все меня уверяют. А если толку от него не будет, получалось, я только усиливаю муки, которые она испытывает и без того? Но велеть его не давать — лишиться последней надежды, и всю оставшуюся жизнь себя проклинать?
Я стоял в темном переходе, прижавшись лбом к стеклу, и смотрел на парк. Отсюда он был виден как на ладони. В нем прогуливались пары, резвилась дети, которым давно пора спать. Оттуда доносилась музыка. С недавних пор излюбленное место музыкантов, где и начинающие, и мэтры, всегда найдут благодарную публику. Впрочем, то же касалось художников, поэтов и певцов.
— Здравствуйте, сарр Клименсе.
Я узнал его сразу, не оборачиваясь, по голосу. Именно ему воздвигнут монумент на площади перед парадным входом во дворец. Пятиликий выглядел точно так же, как и в прошлую, единственную нашу встречу в захолустном Ландаре. Юноша лет восемнадцати, вьющиеся темные волосы, нос с едва заметной горбинкой, и янтарного цвета глаза.
— Согласен, красивый отсюда открывается вид. Столько людей, каждый со своими мечтами, страхами, страстями, тайнами, и в любом из них заключен целый мир. Знаете, что меня тогда подвигло? Отсутствие детских воспоминаний. Я отчетливо помнил любой из прожитых дней, но среди них нет ни единственного из раннего детства, может себе представить? Даже самых смутных, расплывчатых. Если бы только у меня, но ведь у всех! А они обязательно должны быть: откуда-то мы же взялись, и мы же о них знаем⁇ Но их нет. Страх потерять маму, например. Внезапно охватившую радость, когда самозабвенно смеешься непонятно из-за чего, а за тобой с улыбкой наблюдают твои родители. Как во-он у того мальчишки!