— Глянь-кось, Матвеич, как ентот диспутат вьется-то у Кутуза под сапогами. Вскорости землю будет лизать…
Унтер-офицеры, ординарцы и вестовые курили трубки, добавляя в своей среде:
— Пардону будет просить корсиканец.
— Скоро погоним лягушатников домой, а то уж больно засиделись в гостях!
— Дадим им такой аллюр под зад, что вся Европа вздрогнет.
— Доложу вам, господа, этот Лористон послан не абы как, а мира просить…
Михаил Илларионович не торопился. Уже стемнело, а он все не слал за Лористоном коляски.
— Прохор, а ты мой парадный мундир взял? — вызвал он денщика.
— Узял, вашсятество. Толечка таз с водою бы подогреть! —хмуро чесал голову тот. — И энти, как их-то звать… еполеты забыл.
— Эх ты, макытра! Ну попроси у кого-нибудь эполеты. Вон у Ивана Ильича. У него, верно, найдутся.
Иван Ильич отдал свою новенькую пару эполет, и фельдмаршал впервые за всю кампанию надел парадную форму.
Наступил вечер. Тарутинский лагерь сиял огнями бесчисленных костров. Если судить по ним и по моим дневникам, то русская армия была тысяч в сто. В лагере стояло веселье, слышался смех, песни, музыка.
— Что он тянет? Это какая-то новая кутузовская уловка! — возмущался нетерпеливый Вильсон.
Наконец в девять часов фельдмаршал отправил князя Волконского за гостем.
— Господа, если с Лористоном приедут французские офицеры, то, право слово, прошу вас ни о чем с ними не говорить, как только о погоде! — предупредил всех штабных. — Гриша, соколик, будешь записывать нашу беседу, стало быть. У тебя рука, что у Багратиона сабля надежная.
Помрачнел.
— Худо с князем совсем. Гангрена одолела проклятая. Надобно навестить Петра Иваныча всенепременно.
Багратион, как мне было известно, лежал в лихорадке после одного из походов, а нога загнивала. Его бывший адъютант Денис Васильевич Давыдов не отходил от командира ни на шаг. Мы с Платовым и Иваном Ильичем условились тоже навестить Багратиона после свидания двух сторон.
Между тем Михаил Илларионович сидел в избе у стола, на котором горели в подсвечниках две свечи. Коновницын, Ермолов, оба принца и Вильсон стояли у порога, возле печки. Я приготовил перо и бумагу. Беннигсен демонстративно отсутствовал.
Михаил Илларионович был весел, вспоминал французских послов в Петербурге, когда Коленкура заменил этот самый Лористон. И вот в половине одиннадцатого вечера он приехал один, без сопровождающих. Михаил Илларионович не знал его, только слышал восторженные отзывы жены Катеньки об исключительном такте Лористона и его умении очаровывать собеседника.
Перед нами стоял высокий, стройный генерал с прямым, немножко длинным носом, лицо которого было на удивление приятным. Даже я, оторвавшись от мыслей о Люции, приметил густые каштановые бакенбарды. В мягких манерах, ловких движениях посла сквозила кошачья повадка. Сразу после первых приветствий Михаил Илларионович предложил дипломату садиться. Тот сел на скамейку, недоуменно оглянувшись на столпившихся у печки генералов, среди зеленых мундиров которых резко выделялся красный, не русский мундир англичанина Вильсона.