— Ты, братец, думаешь, что мы тут только французов за усы дергаем? Нет… Вся кампания теперь у нас как шахматная партия. И если вы с Давыдовым бьете их в мастерских, то Платов режет им дороги, снабжение и гонит мелкие отряды, как лис по оврагам.
Он поднял глаза от карты, указал тростью на отметки восточнее Смоленска:
— Вот здесь, и вот здесь, Матвей Иванович уже устроил им такие засады, что обозы назад пошли. Но ему, соколику, не хватает кое-чего. Нужны точные сведения о местах, где французы прячут ремонтные бригады и склады.
Я понял намек.
— Ты и займешься этим, мил мой Гришенька. Сведения передашь прямо Платову, в руки, а уж он знает, что с ними делать. И еще, — добавил он, наклоняясь вперед, — не доверяй всем, кто будет предлагать помощь. Сейчас, в начале сентября, слишком много желающих примазаться к чужой славе. Видел этих двоих, что были в мехах? Это, братец, из английского посольства будут. Помилуй бог, прибыли черти оттуда, куда Макар и телят еще не гонял. Чуют адмиралтейские лорды, что мы уже начинаем поджимать хвост корсиканцу, вот и шлют дипломатов.
— А я-то причем, ваша светлость?
— Да вот спрашивали про твои хитрые штуки, что громыхают грозой и слепят глаза. Видать, уже и англичане пронюхали о твоих дивных способностях. Потому и говорю, чтоб не доверял никому.
— Хм… даже Люции?
— Нет, этой милой барышне можно.
И улыбнулся одним глазом, что всегда вызывало во мне умиление.
Я вышел от Кутузова уже с четким планом, что мы двинемся к Платову окольными дорогами, а по пути проверим еще два пункта, что пометил Давыдов.
Голицын оседлал коней. Выехали ранним утром, когда роса еще серебрила траву, а туман держался в ложбинах, словно не желал уступать место дню. Давыдов шел рысцой на своем жеребце впереди, выискивал следы на дорогах, вслушивался в далекое эхо копыт. Иван Ильич следовал чуть сзади, ведя подводы с провиантом и запасами для дальней дороги. На третий день пути, в маленьком почтовом станке, нас догнал гонец в сером плаще. Передал плотный сверток, перевязанный зеленой лентой. Почерк я узнал сразу. Ох, наконец-то, милая Люция!
« В Петербурге неспокойно. Но я надеюсь, что мы увидимся, когда все это закончится. Я верю, что Ваш ум и храбрость позволят нам говорить о нашей дружбе не в шепот, а в полный голос. Берегите себя . Ваша Л.»
Я сложил письмо и спрятал во внутренний карман. Даже эта короткая строчка, написанная любимой рукой, согрела лучше, чем весь окружающий меня мир. Стоп! — оборвал я себя. «Любимой рукой»? Значит, производная фраза от слова «любовь» уже проскользнуло у меня в подсознании? Значит ли это, что ты, товарищ Довлатов уже втюрился по уши в эту прелестную барышню, рисково играющую на два фронта? Смотри, бывший мастер-станочник, так и до настоящего романа дело могло довести. Нет?