— Лошадь! — приказал он.
Лакеи и пажи кинулись из палатки. Уже все знали, раз неприятель стоит в двух шагах, то император сам поедет на рекогносцировку. Обер-шталмейстер Коленкур с вечера отдал распоряжение, чтобы все было готово. Впереди ехали два ординарца, сзади сопровождали Коленкур, Дюрок, д’Альба с картой, сложенной так, чтобы по первому требованию было удобно подать ее императору. За ними ехали мамелюк Рустан, который вез зрительную трубу и сумку с походным письменным прибором. Замыкали процессию двадцать четыре кавалериста в голубых мундирах и медвежьих шапках.
— Русское солнце, это вам не солнце Аустерлица, господа… — почему-то всех предупредил император.
У полосатых императорских палаток, окруженных караулом из двадцати гренадер с офицером и барабанщиком, весь день царило оживление. Сюда мчались с разных сторон ординарцы и курьеры с депешами, приезжали маршалы и генералы, отсюда с места в карьер скакали адъютанты императора.
Наполеон несколько раз за день выходил из палатки. Положив зрительную трубу на плечо гренадера, изнывавшего у императорской палатки на солнцепеке, он смотрел на Витебск. За городом на обширной равнине располагались русская пехота, кавалерия, артиллерия. С французских аванпостов слышались споры:
— Сам император Александр находится в городе.
— Кто доложил? Откуда знает?
— В штабе так говорят.
Вечером в каждом полку прочли воззвание Наполеона:
«Солдаты! Настал наконец желанный день. Завтра дадим сражение, которого давно ждали. Надобно покончить этот поход одним громовым ударом! Вспомните, солдаты, ваши победы при Аустерлице и Фридланде. Завтра неприятель узнает, что мы не выродились».
Армия встретила воззвание с восторгом. Егеря разложили у палатки императора громадный костер. Он сам подбрасывал в огонь ветки и смотрел, как летят в ночное небо золотые искорки. Приехавшему с аванпостов Мюрату, сказал восхищенно:
— Завтра взойдет солнце Аустерлица!
Еще раз глянул из палатки на русский лагерь и отправился спать, уверенный в полном разгроме Барклая.
Простившись с праздной жизнью, министрами и двором, мы покидали Петербург на рассвете, в конце мая, когда над фонарями еще держалась утренняя дымка, а Невские воды казались свинцовыми. Домочадцы во главе с Екатериной Ильиничной вышли всей гурьбой на крыльцо. Кутузов велел не устраивать проводы, запретив всяких там фельдъегерей или гвардейских эскортов. Только мы, пятеро: я, Голицын, Иван Ильич, и он сам, в дорожной коляске. Полковник Резвой замыкал скудный, по-военному, обоз, в котором находились походные вещи под присмотром хмурого Прохора. Денщик как всегда был недоволен отъездом, пытаясь сунуть хозяину таз с горячей водой.