— Ну што, Петруха, до Парижу дойдем аль как?
— До Парижу? Ха! Попервой бы хошь до Смоленска вернулись да кваску хлебнули!
Смех и перебранка разлетелись в холодном воздухе.
Наутро мы выехали дальше по обледенелой дороге, петляющей меж черных елей и замерзших болот. Появились первые признаки осенних заморозков. Скрипела каждая упряжь, дыхание лошадей тут же оседало инеем на сбруе. В обозе прибыло несколько курьеров из Петербурга. Один из них протянул мне небольшую, аккуратно перевязанную сургучом свертку. Я сразу узнал тонкий, четкий почерк Люции. Лишь вечером, когда в заброшенной избе растопили печь и разместились кто на лавках, кто прямо на полу, я остался наедине со своим фонариком и бумагой.
«Mon cher ami…» — так начиналось письмо. Она писала осторожно, боясь, что каждое слово могло быть прочитано посторонними глазами. Сквозь вежливые обороты и обтекаемые фразы проскальзывали нежность, тревога и тайный зов. Были там и иные намеки: « В Вене некоторые ждут вестей, и я прошу вас помнить условный знак, о котором мы условились на балу» .
Любовное письмо? Да. Но и шпионская записка одновременно. Снова начинаются политические интриги, от которых я был отгорожен во время боев. Снова предстояло вести двойную игру, плести сети, закидывать ложные схемы, выявлять шпионских лазутчиков.
Я сжал листы в руке, чувствуя горечь и тепло разом. Люция все так же оставалась связующей нитью между мной и с австрийскими дворами.
Наутро в штабе Михаил Илларионович, получив донесения из столицы, собрал нас и коротко доложил:
— В Петербурге неспокойно. Государь призывает готовить новые корпуса. Слухи о заговоре кое-где просочились, голубчики, — и опять мелькают фамилии, которые мы уже слышали: Аракчеев, Зубов. Так что война, господа, ныне не только на полях, но и у нас за плечами.
Я слушал его и невольно думал о письме Люции. В ее строках тоже чувствовался этот поворот. Она писала о Париже, о том, что там уже нет единодушия, что сама Мария-Луиза сторонится мужа, что опальные генералы бродят как тени. В конце стояли слова, будто шепот, пробившийся сквозь чужую руку: «Береги себя. Ветер переменился, и я боюсь, что переменит и судьбы» .
Я не знал, писала ли она от сердца или это была чужая подсказка, вложенная ей для меня.
Ноябрь перевалил, мороз ударил во всю силу. Французы бежали к Неману, а мы входили в Литву. В Вильно застали те самые склады, что Наполеон обещал своей армии. Все амбары, сараи, магазины были пусты. На улицах валялись брошенные пушки, повозки с треснувшими колесами, телеги, и даже кое-где попадались обглоданные крысами скелеты коней. Бездомные псы обгладывали то, что осталось. Людей было мало.